Карикатура читать рассказ онлайн

Карикатура

У будки телефона-автомата, кажется, уже стояла очередь, и какая-то сердитая тетенька стучала пальцем в стекло и громко кричала, что если я сию же минуту не вылезу из будки, то она позовет милиционера, потому что я торчу в будке уже пятнадцать минут и не иначе как ломаю аппарат.

Но я не ломал аппарат. Я убеждал папу пойти к директору нашей школы и попросить, чтобы меня не сажали за одну парту с Нинкой Пестриковой. Папа сказал, что в школу он не пойдет и что если меня сажают с Пестриковой, то, значит, это нужно.

Тогда я закричал, что у него, у папы, в конце концов нет никакого мужского достоинства — вот и все! Он засмеялся и повесил трубку.

После этого мне пришлось вылезти из будки.

Еще было бы полбеды, если бы меня посадили с какой-нибудь другой девчонкой, а то ведь с Нинкой Пестриковой! С той самой Нинкой Пестриковой, членом редколлегии стенгазеты и самой вредной девчонкой в нашем классе, которая на меня уже три карикатуры собственноручно в газете нарисовала. Все из-за того, что я принципиально отказался оформлять эту самую стенгазету (я рисую лучше всех в классе и даже в прошлом году на районной выставке детского творчества премию получил). А отказался я потому, что не хочу быть под началом у девчонок. У нас в классе все начальство девчачье: председатель совета отряда — девчонка, староста класса — девчонка, все звеньевые — девчонки, и редактор стенгазеты Тоська Пушкарева — тоже девчонка. Если бы меня выбрали редактором, тогда я, пожалуй, согласился бы. Но они не захотели, чтобы я был редактором, и сказали, что без меня обойдутся.

Ладно. Пусть обходятся. Только пока что-то плохо обходятся. Как поместят в газете, в отделе «Сатира и юмор», на кого-нибудь карикатуру, так весь класс от хохота помирает. Не над карикатурой смеются, а над редколлегией. То ли человека нарисовали, то ли черепаху какую-то, то ли паровоз — не разберешь. Все смеются, а Нинка Пестрикова вот-вот разревется: рисовала-то она.

И вот теперь мне с этой самой Нинкой за одной партой сидеть. Сегодня Георгий Васильевич, наш классный руководитель (после того, как меня третий раз выгнали из класса за разговоры во время уроков с Димкой Тимошиным — соседом по парте), сказал:

— Тимошин и Пестрикова! Завтра вы поменяетесь местами.

Может, маму попросить, чтобы она сходила к директору?

Нет, ничего не выйдет. Я забыл, что мама еще в начале года сама Георгия Васильевича просила о том, чтобы меня с девочкой посадили. Что же делать?

Я думал-думал и, наконец, придумал. Встану завтра в шесть часов утра, приду в школу первым, займу свою парту, и когда Нинка придет, на свою нарту ее не пущу.

* * *

Я пришел в школу, когда на улице еще было темно. Школа стояла какая-то тихая, вроде как невеселая. Двери были закрыты изнутри. Я постучался, и мне открыла нянечка тетя Валя. Она что-то проворчала насчет того, что «люди ни свет ни заря являются, дома им, наверно, не сидится», но все-таки меня впустила. На темной лестнице я споткнулся и чуть не расшиб себе лоб. А когда поднялся на второй этаж, то увидел, что в нашем классе горит свет. Неужели вчера вечером потушить забыли?

Вошел я в класс и глазам не поверил. В классе была Нинка Пестрикова! Она сидела за партой, заткнув уши, перед нею лежал какой-то учебник, и она что-то зубрила.

Я, как ни в чем не бывало, сел на свое место, положил портфель на скамейку и грохнул крышкой парты. Нинка подняла голову и сказала, чтобы я не шумел. Подумаешь, раскомандовалась! Тоже — начальник! Я еще раз грохнул крышкой, потом стал нарочно шуметь — двигать парты, стучать ногами. Она уши еще крепче ладонями зажала и опять в свой учебник уткнулась.

Самое обидное то, что я в шесть часов встал, чтобы ее на свою парту не пустить, а она и не думает ее занимать!

— Слушай, Пестрикова! — говорю я ей. — Ведь тебе Георгий Васильевич велел с сегодняшнего дня со мной сидеть.

Она на меня посмотрела и говорит:

— А может быть, он забудет? Мне со своей парты уходить не хочется.

Зачем же я в шесть часов вставал?!

— Слушай. Пестрикова! Если только ты на мою парту попробуешь сесть, то увидишь, что тогда будет! На всю жизнь запомнишь!

И только я это сказал, как она вскочила, вытащила из парты свой портфель, собрала книги и преспокойно уселась рядом со мной.

Я сначала не нашел даже, что сказать. Сижу и молчу. А она книги на моей парте разложила и опять раскрыла учебник (теперь я увидел, что это была «География»).

— Пестрикова, — говорю я ей. — Пестрикова! Ты слыхала, что я сказал или нет? Убирайся отсюда!

Она как будто и не слышит.

Тогда я начал потихоньку ее с парты спихивать, локтем ее в бок подпираю и спихиваю. А она за парту рука ми уцепилась и ни с места! Тогда я совсем разозлился и дал ей по шее. А она только пригнулась и руками голову закрыла. И видно, что испугалась до смерти. Ну, не драться же с ней! Она и драться-то не умеет — самая хлюпенькая в классе, маленькая, тощая, глазастая, нос остренький, а на носу очки.

Драться не умеет, а сама петушится — в парту вцепилась и губы сжала! Ну что с ней поделаешь? Тогда я взял карандаш, обмакнул его тупым концом в чернила и провел на парте жирную черту — как раз посредине.

— Вот. Это твоя половина, а это моя, и ты на мою сторону своими тетрадками и книжками забираться не смей.

Она посмотрела, ничего не сказала, только карандаш у меня из рук взяла и черту, немного подправила, чтобы ровнее была. И опять за свою «Географию» принялась.

Тут начали ребята сходиться, стали шуметь. Вижу: она учебник закрыла и вздохнула. Пришел Димка Тимошин, покосился на Нинку, тоже вздохнул и пошел садиться на бывшее Нинкино место.

А на уроке географии Нинка двойку получила. Ни словечка Татьяне Николаевне не ответила! Все в классе сразу зашептались, заудивлялись. А Нинка села за парту и к стенке отвернулась. Вижу: косички у нее на спине прыгают. Сами собой прыгают. Ревет, значит. Так до перемены просидела, а на перемене я ее ехидно спрашиваю:

— Что, отличница?

Она повернулась ко мне, глаза злые, да вдруг как размахнется, да как цапнет меня за щеку! Не ударила, а именно цапнула. Наверно, на моей щеке все ее когти отпечатались.

Я же говорил, что она по-настоящему драться не умеет!

А на следующий день после уроков подзывает меня к себе Тоська Пушкарева — наш редактор. Подзывает она меня и таинственным шепотом сообщает, что завтра по плану полагается выпустить новый номер стенной газеты, а с отделом «Сатира и юмор» полный провал, потому что Валерик Кругликов, на которого хотели за двойку по истории карикатуру нарисовать, сегодня эту двойку исправил.

Я насторожился.

— А что? — спрашиваю. — Причем тут я?

Тоська еще таинственнее шепчет:

— А ты видел, как вчера Пестрикова двойку по географии получила?

— Конечно!

— Отличница, и вдруг двойка! Это же для карикатуры сюжет! Нарисуешь, Сережа, а?

Я чуть не подскочил. Мне на Нинку Пестрикову карикатуру рисовать! Вот уж теперь-то я ей отомщу! Но сам вида не показываю, что обрадовался, и говорю:

— С какой стати я буду рисовать? У вас редколлегия есть, художник свой есть.

Тоська даже руками всплеснула.

— Ну, не может же Пестрикова сама на себя карикатуру рисовать!

— Ладно, — отвечаю, — попробую, — а сам удерживаюсь, чтобы не заплясать. — Давайте газету.

Но оказалось, что газету взяла с собой Нинка Пестрикова — заголовок раскрашивать, и идти за газетой нужно к Пестриковой домой. Идти к Нинке мне не очень хотелось. Но не упускать же из-за этого такой подходящий случай — когда это еще придется на Пестрикову карикатуру рисовать! И я пошел. Нинка еще ничего про карикатуру не знала. Значит, мне предстояло ей эту приятную новость сообщить.

* * *

Открыла мне Нинка дверь и минуты три, уставившись на меня, стояла на пороге. Наверно, думала, впускать меня или нет. А когда узнала, зачем я пришел, то так раскрыла глаза, что они стали по размерам почти такие же, как стекла в ее очках.

Я думал, что она обязательно злиться будет, а она ни капельки не разозлилась! Мне даже обидно стало.

Провела она меня в комнату, достала из шкафа большой лист бумаги, свернутый в трубку — стенгазету, — и говорит почему-то шепотом:

— Ты подожди минут десять. Я сейчас заголовок раскрашу.

— Ладно, крась.

Она как зашипит:

— Тс-с-с-с, — и глазами в угол комнаты показывает (а там детская кроватка с кружевными занавесками стоит). — Тише! Не видишь: спит!

— Кто? — спрашиваю я ее тоже шепотом.

— Сестра. Ирина.

Я заглянул в кроватку. Какая же это сестра! Сестра — слово солидное, а тут выглядывает из-под одеяла маленькая, совсем как у куклы, голова в чепчике, нос-пипочка торчит да соска-пустышка с розовым кольцом. Спит, значит, эта самая сестра Ирина, сопит и во сне тихонько соску посасывает.

Раскрасила Нинка заголовок, газету опять в трубку свернула, на меня как-то так виновато посмотрела и говорит:

— Сережа, ведь тебе все равно где рисовать — дома или здесь. У нас даже лучше, тебе никто мешать не будет — дома, кроме нас с Ириной, никого нет. Может быть, ты посидишь здесь, порисуешь, а я за это время за молоком сбегаю. Я быстро, — и тут она, наверно, испугалась, что я не соглашусь, и затараторила: — Да ты не беспокойся, она не проснется. А если проснется, ты погремушкой погреми или поговори с ней. Она любит, когда с ней разговаривают.

Вот еще! Буду я погремушками греметь!

А Нинка вдруг так жалобно-жалобно говорит (я даже подумал, что она сейчас расплачется):

— У нас мама заболела. Третий день в больнице лежит. Утром у нас тетя Маша, наша соседка, сидит, а днем тетя Катя приходит. Да вот что-то сегодня тетя Катя долго не идет, наверно, на работе задержалась… Ирина проснется, а кормить ее нечем…

— Ладно. Иди. Только быстро.

Нинка на себя пальто натянула и убежала.

Остался я один. То есть не один, а с этой самой сестрой Ириной.

Расстелил я газету на столе и в нижнем углу под словами «Сатира и юмор» начал на Нинку карикатуру рисовать. Я еще по дороге придумал нарисовать Нинку рядом с большой двойкой. Двойка улыбается и с Нинкой здоровается за руку.

Сначала нарисовал я двойку. Приделал ей руки, ноги, мордочку с длинным носом ей подрисовал, потом хотел за Нинку приняться. Вдруг слышу:

— Ап-чхи!

Чихнул кто-то в комнате, тоненько, тихо, как котенок. Поднял я голову и обомлел. Лежит эта самая сестра Ирина, не спит, в потолок глазами уставилась и ресницами хлопает. А соски во рту нет. Неужели проглотила? Подскочил я к кроватке, а Ирина, как только мою физиономию увидала, вдруг вся покраснела, сморщилась да как даст реву! Я скорее схватился за погремушку и стал ею перед носом у Ирины громыхать, а она еще сильнее закатилась.

— Да не реви ты, — говорю я ей. — Я же ведь не людоед. И не баба-яга. Честное слово! Я же тебя не съем.

А она не слушает и по-прежнему кричит.

Если бы еще она мальчишкой была, а то ведь с девчонкой разве когда договоришься!

Тут я увидел, что на подушке соска лежит. Ирина ее не проглотила, а выронила, когда чихнула. Схватил я соску и давай ее сестре Ирине в рот запихивать. А она вдруг вместо соски мой указательный палец губами ухватила… и сразу замолчала. Замолчала и опять на потолок уставилась.

— Ирина! Послушай-ка, Ирина, — пытаюсь я ее убедить, — это же не конфета и даже не соска. Это же палец. Он же невкусный. Никто никогда пальцев не кушает.

А она на меня никакого внимания не обращает. Лежит, молчит, сосет мой палец и довольна. Ну, что ты с ней будешь делать?

Тут вдруг открывается дверь и входит в комнату дяденька. Высокий, в кепке, в пальто. И очень чем-то на Нинку похожий. Глаза такие же, как у нее. Только очков нет.

Посмотрел он на меня, потом по сторонам посмотрел и спрашивает:

— А где же Ниночка?

Я ответил, что Ниночка за молоком побежала.

— А Ира что? Спит?

И вижу: он прямо к кроватке направляется. Я скорее свой палец у Ирины отнял, и только я его отнял, как она опять в рев ударилась.

Дяденька, как был — в пальто и кепке, — подошел к кроватке, взял Ирину на руки и стал эту вредную девчонку уговаривать:

— Ну, не плачь, не плачь, доченька! Животик болит? Или кушать хочешь? Сейчас наша Нина придет, молочка принесет. Не плачь. Это же я — папа.

Я ему говорю:

— Вы ее не уговаривайте. Я ее уже уговаривал. На нее уговоры не действуют.

Тогда этот Иринин папа стал с Ириной на руках по комнате бегать. Бегает из одного угла в другой и поет:

— Баю-баюшки-баю, не ложися на краю.

Так он минут пять бегал. Потом сел на диван, из-под кепки у него пот ручьями льется.

Потом мы перед ней и по-собачьи лаяли, и по-кошачьи мяукали, и квакали, и даже рычали, как тигры, — ничего не помогло.

Кричала Ирина до тех пор, пока Нинка не пришла. Надела Нинка на горлышко бутылочки с молоком соску и стала сестру Ирину из этой бутылочки кормить. Ирина сразу замолчала — значит, есть очень хотела.

Нинкин отец пальто и кепку снял, пот со лба вытер и говорит:

— А я, Нинок, забежал узнать, как ты тут управляешься, — и в мою сторону кивает. — Оказывается, у тебя сегодня помощник есть.

Нинка его сразу перебила:

— Папа, ты, наверно, кушать хочешь? Там, в кухне на плите, каша стоит. В кастрюльке.

Отец пошел в кухню и меня с собой увел, потому что Нинка принялась сестру Ирину укачивать (Нинка сказала, что если она ее не укачает, то ей, Нинке, пропадать, потому что она опять ничего не успеет сделать) В кухне Нинкин отец достал с полки две ложки, одну себе взял, другую мне дал и к столу меня пригласил. Стали мы с ним вдвоем прямо из кастрюльки гречневую кашу есть.

— Значит, ты с Ниной в одном классе учишься? — спрашивает он меня.

— Угу.

— Ты, что же, сам ей пришел помогать или она тебя попросила?

— Нет, — отвечаю, — я не помогать, я совсем по другой причине пришел…

Сказал я это и пожалел, что сказал, потому что он сейчас же спросил:

— По какой же причине?

Я в рот каши побольше напихал и говорю:

— Ме-ме-ме…

Конечно, он ничего не понял и переспросил.

Пришлось мне про карикатуру рассказать.

Он сразу ложку в сторону отложил и нахмурился.

— Так. За двойку?.. А ты знаешь, почему она эту двойку получила? А редколлегия ваша знает? Мать у Нины третий день в больнице. Днем Нина выучить уроки не смогла, оставила на утро. А утром Ирина наша концерт устроила — где же тут учить! С Ириной соседка осталась, а Нина в школу пораньше пошла, чтобы там уроки выучить, да не выучила. Потому что в школе света утром не было.

— Нет, — говорю, — неправду она сказала. Не поэтому.

— А почему же?

Я поперхнулся и опять говорю:

— Ме-ме-ме…

Не могу же я ему сказать, что это я помешал Нинке уроки выучить!

Потом он оделся, ушел в комнату и слышу, спрашивает Нинку:

— Дочка, у нас дрова наколотые есть?

— Есть, папа, не беспокойся, — отвечает Нинка. — Ты иди, а то на работу опоздаешь. Ведь обеденный перерыв кончается.

Ушел отец. Я сижу в кухне перед кастрюлей с кашей и мне Нинке на глаза показываться не хочется. А она сама в кухню пришла. Пришла и спрашивает:

— Тебе еще много осталось рисовать?

— Конечно. Я еще за тебя не принимался.

— Ты пока дорисовывай, а я сейчас приду. Ирина спит. Если проснется, то ты меня позови, я во дворе буду.

И опять ушла.

Дорисовал я карикатуру. Нарисовал Нинку, очки ее нарисовал, нос острый, как клювик у воробья. Похоже получилось. Только что-то совсем не смешная карикатура вышла…

Вдруг слышу:

— Ап-чхи!

Если бы в меня из ружья выстрелили, я бы, наверно, выстрела меньше испугался, чем этого «ап-чхи»! Подскочил я, схватил свою шапку и — в коридор, а из коридора во двор.

— Пестрикова! Нинка! — кричу. — Просыпается! Чихнула!

Смотрю: во дворе никого нет. Где же Нинка? Обошел я вокруг дома и вижу: Нинка у сарая… дрова колет! Да колоть-то не умеет. Полено на землю поставит, топором по нему легонько тюкнет. Топор, конечно, после такого удара в середине полена застрянет, вытащить его у нее силы не хватает, и она начинает топором вместе с поленом землю долбить. Долбит-долбит, пока полено пополам не развалится. Тогда она очки на носу поправит и за другое полено принимается.

Увидела она меня, покраснела, топор выронила.

— Иди, — говорю, — кажется, проснулась.

Она топор к стенке прислонила и пошла домой.

…Наколол я ей дров. Вязанки три. Наколол и в сарай сложил. Потом вернулся в дом. Вхожу в комнату на цыпочках: а вдруг Ирина заново укачивается! Смотрю: Ирина преспокойно спит, а Нинка стоит в углу, лицом к стенке, и косички у нее на спине сами собой прыгают.

Ничего я ей не сказал. Тихонько взял со стола газету, свернул ее трубкой и ушел. И газету с собой унес.

А дома взял чистый лист бумаги, клей и накрепко, наглухо заклеил карикатуру.

На следующее утро пришел я в школу и повесил на стену газету. Тоська Пушкарева сначала хотела ее снять, но ребята не дали, потому что газета все-таки интересной была, хоть отдел «Сатира и юмор» и был листом бумаги заклеен. Потом Тоська попробовала этот листок отодрать, но у нее ничего не получилось. Потом стала кричать, что я не справился с общественным поручением и что она поставит вопрос обо мне на заседании совета дружины. Потом убежала куда-то. Наверно, вожатой жаловаться. Здорово мне попадет или нет?

А газету я повесил все-таки зря: нужно было на том самом листке, которым я Нинку заклеил, карикатуру на Тоську нарисовать. Такую, чтобы класс три дня подряд смеялся.

Весь первый урок ребята только о том и думали, кто же этот заклеенный висит, но так и не догадались.

А я весь первый урок тоже занят был — черту с парты стирал. Ту самую, которую позавчера утром на парте чернилами провел и которую Нинка потом подправляла. Я эту черту весь первый урок стирал. Татьяна Николаевна мне три замечания сделала.

Сначала тряпкой стирал, потом промокашкой. Весь чернилами перемазался, но все-таки стер. Нинка видела, но ничего не сказала.

Может быть, завтра что-нибудь скажет?

Понравилась сказка? Оцените!
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд оцените статью
Загрузка...
Ваш отзыв

top