Валя и Валька читать рассказ онлайн

Валя и Валька

Новые встречи

В начале зимы Валентина Васильевна Сенина и ее сын семиклассник Валя получили комнату в большом пятиэтажном доме. Дом этот стоял на самой окраине города, на одном из крутых холмов, придвинувшихся к городу с востока.

Если поднимешься на третий или четвертый этаж и на лестничной площадке посмотришь в окно, то увидишь весь город. Он лежит перед тобой, как на ладони.

У Сениных угловая комната на четвертом этаже. В комнате два окна. Выглянешь в первое — увидишь и башенки консерватории, и купол собора, и универмаг. А выглянешь во второе — увидишь самое замечательное и чудесное. Увидишь Волгу.

Весной она разольется, подберется к набережной, и на месте затопленного Зеленого острова будут торчать из воды верхушки деревьев.

Когда вода сойдет, деревья долгое время простоят с двухцветной листвой — на вершинах листья потемневшие, огрубевшие от солнца и ветра, а нижние ветки, бывшие под водой, покрыты нежными, светлыми, чисто умытыми листочками.

Но сейчас зима. А зимой на Волгу смотреть неинтересно. Лежит она пустынная, заледеневшая, мертвая.

Лишь изредка можно увидеть на ней одиноких пешеходов: зачем-то понадобилось им на тот берег, может быть, в Калгаевку, а может, в Ершовку, где живет Валина бабушка.

На новое место переехали в середине декабря.

В квартире стояла тишина: соседи еще не въехали. В кухню к Сениным заглянула управдомша — пожилая полная женщина в низко надвинутом на глаза пуховом платке. Она быстро оглядела ряд сковородок и кастрюлек, развешанных над газовой плитой, поджала губы и заявила, что кастрюлькам и сковородкам придется потесниться: Валентина Васильевна не единственная хозяйка в кухне. Есть хозяева и повыше ее, из начальства. Вот скоро въедут.

Валентина Васильевна не выдержала и вспылила. Какое ей дело до начальников! У нее и так забот по уши: мебель перевезти, порядок навести в комнате, прописаться.

А кроме всего этого, приходится еще беспокоиться о том, как сына Валю встретят в новой школе, в которую он передал документы, когда решился вопрос с квартирой. Ведь говорят, что новеньких ребята всегда встречают в штыки.

Но новые одноклассники «в штыки» Валю не встретили.

Мальчики отнеслись к его появлению в классе совершенно спокойно, так, словно Валя приходил к ним в класс каждое утро по крайней мере лет пять-шесть.

Девочки встретили его откровенным любопытством; переглядывались, перешептывались.

Вале указали на парту, стоящую в самом дальнем углу класса; там было свободное место.

Парта была старая, неуклюжая, с треснувшей крышкой и вылезшими из сиденья гвоздями. Она отчаянно заскрипела, когда Валя сел на нее. Ей уже давно, наверно, приготовили место на пыльном школьном чердаке.

Когда Валя уселся, запихал в парту шапку и портфель с книгами, к нему обернулась сидящая впереди него девочка. У нее были матово-смуглые щеки, тоненькие прямые брови и ямочка на подбородке.

Девочка прищурилась и сказала (вернее, не сказала, а пропела, растягивая слова):

— А на этой парте си-дит Пус-то-вой-то-ва…

Валя сейчас же представил себе эту Пустовойтову маленькой толстой девчонкой с круглой, немного глуповатой физиономией (наверно, потому, что фамилия начиналась со слова «пусто»).

Девочка с ямочкой на подбородке смотрела на Валю еще несколько секунд, прищурив красивые серые глаза. Они были такие яркие и блестящие, что казалось если откроет она их пошире, то забегают по Валиному лицу солнечные зайчики. Потом девочка повернула к Вале затылок с копной золотых завитков, закрученных, как поросячьи хвостики.

Вале вдруг страшно захотелось дернуть за один из этих хвостиков. Он покраснел и закашлялся: считал он себя человеком солидным и серьезным, а тут вдруг такая чепуха в голову полезла!

Девочка еще раз обернулась, снова взглянула на Валю прищуренными глазами и тряхнула головой так, что поросячьи хвосты чуть не задели Валю по носу.

Тогда Валя не выдержал и дернул. Девочка снова обернулась, снова прищурила глаза и пропела:

— Хули-ган!..

А перед самым звонком прибежала Пустовойтова.

Она с любопытством посмотрела на Валю, бросила на скамью рядом с ним тощенькую полевую сумку с учебниками, потрогала пальцем шляпку вылезшего из сиденья гвоздя и приказала:

— Забей.

Валя оглядел Пустовойтову с ног до головы.

Перед ним стояла невысокая девчонка со светлой, небрежно перекинутой на грудь косой, похожей на хвост благородного пуделя Артемона из детской книжки. (Такая же тонкая, длинная, а на конце пышная метелка и бант.)

Лицо Пустовойтовой было совсем не круглое, а скорее треугольное — широкий лоб и маленький острый подбородок. Глаза, одного цвета со светло-голубой лентой, вплетенной в косу, смотрели на Валю с открытым любопытством: забьет или нет?

— Забей сама.

Пустовойтова возражать не стала, сняла с ноги тяжелый «мальчиковый» полуботинок и каблуком вколотила гвоздь по самую шляпку.

Затем она навела порядок на парте: стряхнула тряпочкой пыль, проверила, есть ли в чернильнице чернила, выложила на край парты тетради, дневник и потом спросила:

— А тебя как зовут?

— Валентин. Валя.

— Ой! — радостно изумилась Пустовойтова. — А ведь я тоже Валя!

Потом радостное изумление в глазах ее погасло, и она добавила уже не так громко:

— Только меня почему-то все зовут Валькой.

И она взглянула на Валю вопросительно, словно ждала, что ей сейчас объяснят, почему же ее зовут не Валей, а Валькой…

После уроков, одеваясь в гардеробной, Валя увидел Славку Клюева.

Два года назад Валя учился вместе с Клюевым. В пятом классе Клюев остался на второй год и после этого перешел в другую школу. Валя помнил Клюева тощим замухрышкой с веснушчатым носом и белобрысой челкой на лбу. Теперь Клюев был на полголовы выше Вали, аккуратен, подтянут, веснушки с носа почему-то исчезли, а белобрысые волосы на голове лежали в красивой прическе, открывая маленький нежный лоб.

Славку Клюева Валя когда-то не любил и даже немножко презирал. Но сейчас он обрадовался Славке, как доброму другу, и чуть не бросился к нему с раскрытыми объятиями.

Клюев, увидев Валю, подмигнул (подожди, мол, со своими приветствиями: есть дело поважнее), не торопясь натянул на себя пальто, перед зеркалом надел на голову кепку — набекрень, оставив открытым левое ухо, старательно заправил под кепку волосы и только после этого протянул Вале руку.

— Что же это ты? Тоже из шестнадцатой драпанул?

На улицу они вышли вместе. Было холодно. Шел мелкий и тяжелый, как сахарный песок, снег. Славкино голое ухо от холода побагровело.

— Новую квартиру, значит, дали? — говорил Славка. — А мы со стариками все на старой. До школы далековато, да не беда. Зато в школе неплохо устроился. Раньше на тройки тянул, а теперь даже пятерки перепадают. А знаешь, почему? Впечатление произвел. Учти: произведешь в первые дни на учителей впечатление, пятерки потом сами собой сыпаться будут. Ты очки носишь — это хорошо. Мощно действует. Я вот в первое время, как сюда пришел, пустую оправу носил, так на второй же день две пятерки ухлопал. Понятно же всем: раз в очках, значит, человек умственного направления…

На перекрестке их догнала Валька Пустовойтова.

Она была в желтом потертом тулупчике, на голове мальчишечья шапка-ушанка. Шапка тоже имела вид не новый, и лишь к обтрепанным облезшим «ушам» вместо тесемок были пришиты новенькие розовые ленточки.

Поравнявшись с мальчиками, Валька вдруг повернулась к Славке, дернула за козырек его кепку, надвинув ее на голое Славкино ухо, и сказала:

— Лопух-то свой отморозишь!

Сказала она это таким юном, словно Клюев был ее младшим братом, о котором ей полагалось заботиться и который доставлял ей немало хлопот.

И как ни в чем не бывало, не оглядываясь, пошла своей дорогой.

— Кикимора! — крикнул ей вслед Клюев.

Валька обернулась и скорчила гримасу.

Клюев вернул кепку в прежнее положение.

— Видел? Это из вашего класса. Там у вас девчачье царство. Девчонки парням на голову сели, а те молчат. Со старостихой, небось, уже познакомился? Нет еще? Ничего, познакомишься. Кикимора! А классная руководительница у вас тоже, между прочим, не лучше. Ну, тебе куда? Налево? А мне к трамвайной остановке. До хибары нашей с полчаса добираться. Ты ко мне как-нибудь заезжай. В кино, может, вместе слетаем. А то в нашем классе ни одного взрослого пацана нет: все еще с челочками ходят. Да и у вас-то не хлопцы, а нюни-слюни одни.

У трамвайной остановки они распрощались.

Соседи

Уже на следующий день Валя смог бы, наверно, довольно толково объяснить Пустовойтовой, почему ее зовут не Валей, а Валькой.

Еще вчера, когда она задела спокойно себе идущего, никого не трогающего Клюева, Валя подумал: «заноза».

А сегодня утром, не успев еще войти в класс, с порога, Валька наябедничала:

— Ребята! Сейчас возле учительской Серебрякова перед Ириной Осиповной расшаркивается, просит не вызывать, говорит, болела. А сама целый день вчера на катке проторчала, сама мне сейчас по дороге выболтала.

«Заноза плюс ябеда», — уточнил Валя.

На уроках Валька минуты не могла посидеть спокойно, вертелась, как на иголках (старая парта поднимала визг на весь класс). Чуть какая-нибудь заминка у доски, Валька подскакивала, подавалась всем телом вперед, к учительскому столу, и отчаянно тянула руку, громко пришептывая: «Я, я знаю! Спросите же меня!»

Если ее вызывали, она стремительно летела к доске, хватала указку или мел и, захлебываясь, доказывала, рассказывала, показывала. И каждый раз неверно.

Когда ее возвращали на свое место, она несколько минут сидела притихшая и сконфуженная, а потом снова начинала тянуть руку.

«Выскочка», — подытожил Валя свое мнение о Пустовойтовой…

Второй день занятий в новой школе принес Вале немалую неприятность.

С первого класса Валя считал, что кувырканье на брусьях или прыганье через «козла» унижают человеческое достоинство. Поэтому он не любил уроков физкультуры.

Лишь к лыжам относился терпимо. Вид спорта более или менее благородный: передвигай себе ногами, и все!

Но то было в старой школе, в центре города. Там на лыжах ходили во дворе школы, где не было ни единого бугорочка.

А здесь преподаватель физкультуры Иван Николаевич привел своих учеников на вершину крутого холма, у подножия которого стояла школа.

Плотно укатанная и утрамбованная лыжная дорога с вершины холма начинала свой спуск плавно и неторопливо, а потом вдруг стремительно заворачивала и круто спускалась к Волге.

Валя поежился. А когда он оторвал глаза от этого страшного спуска и посмотрел назад, то еще раз поежился.

Противоположный склон холма был еще круче и кончался обрывом — внизу тянулся широкий и, по-видимому, очень глубокий овраг. Не покрытый снегом противоположный край оврага, который был хорошо виден отсюда, с холма, казался черным и страшным.

Валя сделал несколько шагов в сторону оврага — посмотреть, действительно ли он глубок, но Иван Николаевич строго окликнул его и напомнил, что Валя на уроке, не на прогулке, а заодно предупредил, что подходить во время урока физкультуры к оврагу строго воспрещается.

Когда двинулись со старта, Валя нарочно немного отстал: пусть проедут вперед, ему будет спокойнее и свободнее.

Половину пути, до поворота, Валя проехал, не уронив своего достоинства: неторопливо и важно.

Но на повороте, когда он пытался завернуть, лыжи, вдруг наехав одна на другую, скрестились, и Валя, потеряв равновесие, упал.

Когда, немного побарахтавшись в снегу, он, наконец, поднялся на ноги, весь вывалянный в снежной пыли и красный от стыда, то увидел, что безнадежно отстал от остальных.

На вершине холма одиноко стоял Иван Николаевич и, глядя на ручные часы, отсчитывал минуты.

Ясно: если сейчас Валя не пройдет с блеском остаток пути, то его авторитет в глазах Ивана Николаевича будет раз и навсегда подорван.

Валя оттолкнулся палками и ринулся вниз. Но упрямые лыжи снова, словно шпаги в поединке, скрестились друг с другом. Правда, Вале удалось сохранить равновесие, но выдернуть одну лыжу из-под другой на ходу ему никак не удавалось, и он продолжал скользить вниз, неуклюже расставив ноги и держа лыжные палки на весу.

Позор! Совсем осрамился!

Валя сделал отчаянное усилие, пытаясь оторвать лыжи друг от друга, и растянулся во весь рост на снегу.

Теперь уже подняться на ноги не было никакой возможности: Валя быстро скользил на животе по склону вниз головой, загребая рукавами снег…

Не то что вернуться назад — взглянуть туда, наверх, где стоял Иван Николаевич, было стыдно.

Поэтому Валя добрых десять минут отряхивался и очищался от снега, пока, наконец, к нему не подъехала староста класса — рослая полнощекая девочка; при первом же взгляде на старосту было видно, что по физкультуре у нее меньше пятерки никогда не бывает.

Староста передала Вале приказ Ивана Николаевича: отнести лыжи в школу, а потом пойти в класс и посушиться там у батареи.

В пустом классе было уютно и тихо. На стене висела географическая карта. Она показалась Вале необыкновенно приветливой и мирной: ей требовалась лишь безобидная указка и не нужны никакие распроклятые лыжи. Валя ласково погладил ладонью Уральские горы.

Когда прозвенел звонок, первой в класс вбежала Пустовойтова. Она подбежала к Вале и с восторгом сказала:

— А здорово ты шлепался! Мы чуть со смеху не умерли!

Валя крепко подпер одной рукой подбородок, чтобы не задрожал, чего доброго, а другой поправил на носу очки.

— Вам… всем хорошо смеяться. А вот на моем бы месте… Когда зрение никуда не годится…

Валька сразу притихла, заглянула ему в лицо и спросила:

— Слушай, а ты, может, потому и шлепался, что плохо видишь, а?.. Ты, может, и на доске-то ничего не видишь, а?..

Валя промолчал. В очках он видел прекрасно все, что было написано на доске, но уж раз ляпнул, то сиди и помалкивай.

Весь следующий урок Валька заботливо подставляла ему свою раскрытую тетрадь.

— Ты, если не видишь чего на доске, то у меня списывай. Не стесняйся.

После звонка с урока Валька вдруг собрала учебники, тетрадки и, ласково тронув Валю за плечо, тоном заботливой мамаши сказала:

— Ты уж тут как-нибудь без меня побудь. А я отпросилась сегодня. У меня дома дел по колена. И как ты тут один-то останешься! Горе мне с тобой!..

Вернувшись после уроков домой и поднявшись к себе на четвертый этаж, Валя, как всегда, сунул ключ в замочную скважину. Но дверь не открылась: она была закрыта изнутри на крючок.

Может быть, мама зачем-нибудь забежала домой с работы?

Валя позвонил.

За дверью раздался топот детских ног, и через несколько секунд солидный дошкольный бас строго спросил:

— Кто там?

Понятно! Въехали соседи по квартире!

— Откройте, пожалуйста. Я здесь живу, — вежливо произнес Валя.

Малыш зашмыгал носом и дверь не открыл.

Вести дальнейшие переговоры Валя счел для себя унизительным.

— Вот что! — строго приказал он. — Ступай позови кого-нибудь из старших.

— А все заняты, — ответили за дверью. — А я к двери приставлен.

— Тогда сейчас же открой дверь!

— А зачем?

— Я же тебе сказал, что я здесь живу.

— Это мы здесь живем!

Пришлось доказывать своему новому соседу, что Валя живет в угловой комнате, куда ведет дверь из кухни, что дверь эта сейчас закрыта на ключ, а ключ лежит у Вали в кармане и что в кухне находится сковородка, у которой отломана ручка и на которой лежат приготовленные для Вали котлеты.

Сосед протопал на кухню — проверять.

Через минуту он вернулся, с пыхтением подтащил к двери стул, взобрался на него и открыл, наконец-то, дверь.

Когда Валя вошел в коридор, сосед стоял на стуле перед дверью, крепко вцепившись руками в его спинку.

Это был толстый малышок-крепышок со светлыми волосами и голубыми глазами.

— Закрой дверь, — сейчас же приказал он Вале и, когда Валя закрыл дверь на крючок, вежливо попросил: — А теперь, пожалуйста, снимите меня отсюда.

Валя, крякнув, стащил его со стула на пол.

— Тяжелый ты.

— Я не тяжелый, — обиделся малышок-крепышок. — Мамка говорит, что у нас Вовка самый тяжелый; курит и дерется.

Итак, с одним новым жильцом Валя уже познакомился.

Сейчас придется пройти через кухню, а там наверняка торчит его мамаша, которой, может быть, тоже придется доказывать, что Валя проживает в угловой комнате и что котлеты на сковородке с отломанной ручкой принадлежат ему.

В кухне у плиты, спиной к двери, стояла девчонка лет тринадцати. На ней была выцветшая синяя майка и брюки. Не лыжные брюки, какие иногда носят девчонки, а самые обыкновенные мальчишечьи брюки с двумя заплатами сзади.

Валя осторожно кашлянул. Она не обернулась, только вздохнула и повела плечом, перекинув на спину длинную светлую косу, похожую на хвост благородного пуделя Артемона из детской книжки…

Золотая серединка

Отец называл Вальку «золотой серединкой».

В семье по счету была она третьим ребенком, а после нее родилось еще двое.

Четверо сыновей было у рабочего судоремонтного завода Сергея Ивановича Пустовойтова и всего лишь одна-единственная дочь. Валька.

Хозяйственных забот в такой большой семье было много. И большая часть этих забот лежала на Валькиных плечах. Мать, Евдокия Андреевна, свято верила в то, что и уборка, и стирка, и готовка обеда — все это дело не мужское.

Поэтому она никогда не ставила в вину сыновьям и неубранные постели, и невымытые тарелки, лишь часто жаловалась на то, что родилась у нее всего лишь одна девочка.

Отец в воспитание детей почти не вмешивался. Он считал, что самое главное, во-первых, чтобы дети слушались старших, во-вторых, не воровали, в-третьих, ходили в школу.

У Вальки всегда находились какие-нибудь дела. Большие, средние и маленькие.

Правда, братья помогали ей иногда. Один чертил за нее чертежи или решал задачи, другой писал за нее сочинение и даже, подделываясь под Валькин почерк, переписывал его набело.

Но от такой помощи у Вальки хлопот ни дома, ни в школе не убавлялось. А в школе забот было тоже порядочно: тройки и двойки так и сыпались в Валькин дневник. Староста Трехина уже давно махнула на нее рукой.

А Валька не унывала. Из класса в класс перескакивала на шпаргалках, на подсказках, на подглядках.

За двойки дома ее не ругали. Наверно, отец все-таки любил «золотую серединку» больше, чем других детей. Когда Валька каждую субботу давала дневник ему на подпись, он молча разглядывал каждую двойку, долго тер лоб крупной, крепкой ладонью и, наконец, меленько, аккуратно расписывался, стараюсь занять на просторной странице дневника как можно меньше места…

Когда Валька, отпросившись с пятого урока, прибежала на старую квартиру, все вещи уже были вывезены.

В пустой кухне на подоконнике сидела мать и плакала.

— Господи! — жаловалась она. — Как человека хороню!

Возле матери стоял один из старших Валькиных братьев Вовка и, как умел, успокаивал ее:

— Ты как маленькая! Вот Аркашка женится скоро. Ей-богу, женится! Куда ты его жену денешь? Ведь теснота же! А на новой квартире — простор!..

Новая квартира и в самом деле была просторной. У Вальки даже закружилась голова: теперь за четверть часа полы не вымоешь, за пять минут оконные стекла не протрешь.

Когда кое-как расставили мебель, приколотили багетки и вешалки, отец и старшие братья ушли. Чуть позже ушла и мать в больницу, где работала санитаркой, а Валька принялась чистить к обеду картошку.

Заглянула в кухню управдомша — пожилая полная женщина в низко надвинутом на глаза пуховом платке. Она оглядела Вальку с ног до головы, поджала губы и вслух удивилась: «Вот, думала, что въедут солидные, представительные люди из начальства, а оказывается…»

Она задержала взгляд на Валькиных брюках, поджала губы и добавила, что Валькиным кастрюлям и сковородкам придется потесниться: не одна Валька хозяйка в кухне. Рядом с ними, в этой же квартире, живет одна солидная, интеллигентная, начальственная дама. И сынок у нее очень приличный, начальственный.

Только ушла управдомша, снова позвонили.

Валька сердито крикнула братьям:

— Вы что? Оглохли? Я же не могу на двадцать частей разорваться!

В коридор затопал Василек. Он что-то там долго возился, переговаривался с кем-то, потом прибежал в кухню, тщательно осмотрел дверь, ведущую в соседскую угловую комнату (даже подставил скамейку и заглянул в замочную скважину), потом исследовал соседские кастрюльки и сковородки, стоящие на плите, и снова убежал.

Толстые очищенные картофелины выскакивали из Валькиных рук, как из хорошо работающего, слаженного автомата.

«Пять, шесть, семь», — считала Валька. Сколько-то их еще чистить!

А потом еще нужно будет подмести и вымыть пол, выгладить и развесить занавески, расстелить скатерти и салфетки.

Кто-то за Валькиной спиной тихонько покашлял.

Наверно, Димка. Набегался на коньках, простыл. Надо сказать матери, чтобы дала ему на ночь липового чаю.

Валька вздохнула и откинула за плечо косу, которая то и дело лезла пушистым кончиком в кастрюлю с начищенной картошкой.

Сзади, за Валькиной спиной, испуганно ойкнули. Валька обернулась и увидела стоящего в раскрытых дверях кухни Валю.

Она обернулась не сразу, и Валя после своего громкого «ой!» еще несколько секунд смотрел на светлую Валькину косу с пушистой метелкой и голубым бантом на конце и старался сообразить, как Валька сюда попала, почему она тут хозяйничает, и вообще, что же это за чепуха получилась.

И лишь когда Валька обернулась и Валя увидел ее страшно изумленные глаза, он сообразил, наконец, что Валька Пустовойтова теперь его соседка.

— Ты… ты ко мне? — обрадовалась Валька.

Она сорвалась с места, швырнула в кастрюлю недочищенную картофелину, вытерла мокрые ладони о брюки, воскликнула: «Господи, как хорошо-то!» — и, вытянув из угла кухни табуретку, поставила ее перед Валей.

— Вот, садись! А я только сейчас думала: «Вот никто не догадается зайти сказать, что на тех уроках задали, на которых я сегодня не была». А ты догадался. Вот здорово! А откуда мой адрес узнал? У меня ж новый теперь. Никто в школе его, небось, и не знает… Погоди, я сейчас за дневником сбегаю и все запишу. Вот ты, оказывается, какой! Вот молодец! Да ты садись, садись!

И Валя, как дурачок, уселся. На свою собственную табуретку.

А Валька, сияя от радости, притащила дневник, вынула из кармана брюк огрызок карандаша и приготовилась записывать номера задач и параграфов.

Валя наконец-то опомнился. Стало ему мучительно стыдно за то, что он и в самом деле не догадался зайти к Вальке.

— Это… это же не я… То есть, я хотел сказать, что я не пришел… То есть я не собирался. Я не к тебе, — смущенно забормотал он, вскакивая с табуретки.

Валька еще раз вытерла ладони о брюки, подняла упавшую табуретку и растерянно уставилась на Валю непонимающими, обиженными глазами.

Дверь, ведущая в коридор, внезапно открылась, и на пороге кухни появился светловолосый богатырь лет шестнадцати.

Следом за ним двигался богатырь поменьше, лет десяти.

А позади топотал малышок-крепышок, с которым Валя уже познакомился.

— Валька, — небрежно проронил старший. — Что этой кильке в очках от тебя надо?

Физиономия у «богатыря» была отчаянно-смелая, нахальная. У него были широкие плечи и большие, наверно очень крепкие, кулаки.

Валина ладонь, сжимавшая в кармане ключ от комнаты, сразу вспотела.

— Ну? — спросил богатырь и, двинувшись на Валю, лихо сплюнул через плечо.

— Вовка! — завопила Валька. — Бери тряпку, сейчас же вытирай!

Вовка-богатырь мгновенно стушевался, опустил плечи, послушно принес из коридора тряпку и старательно вытер с пола плевок.

Валя уже за дверью своей комнаты победоносно крикнул:

— Я вот… тоже имею право… на жилплощадь!

От этой глупой фразы стало совсем тошно.

Валя сел в уголок и просидел так долго, злой и голодный (котлеты-то, приготовленные мамой, находились на кухне, а в кухне появляться ему не очень хотелось).

К двери несколько раз кто-то подходил, и раздавалось странное шуршание — то ли гладили ладонью дверь, то ли терлись о нее лбом, пытаясь заглянуть в замочную скважину. Один раз даже тихонечко постучали.

Валя гордо не подавал никаких признаков жизни.

Лишь часа через два, убедившись, что за дверью никого нет, он совершил вылазку на кухню и захватил со сковородки котлету.

Трофейная котлета была холодная, покрытая застывшим жиром, и он съел ее без аппетита.

Антонина и Ниночка

В класс, на двери которого висела табличка «7-й Г», учителя входили по-разному.

Сергей Петрович, например, прежде чем войти в класс, перекладывал портфель из правой руки в левую и приглаживал волосы. Василий Илларионович, преподаватель физики, откашливался и раздвигал пошире плечи. Александра Ивановна поправляла ускользающий из-под мышки классный журнал. А Ирина Осиповна, классная руководительница 7-го «Г», подходя к двери класса, начинала хмурить брови.

Об этом оповестили класс Борис Стручков и Валька Пустовойтова. Им поверили, как очевидцам, потому что они часто опаздывали на уроки и входили в класс вслед за учителем. Лишь одна староста класса Антонина Трехина не поверила.

Седьмой «Г» — это вам не седьмой «А» или какой-нибудь там «Б» или «В»! Никаких чрезвычайных происшествий в седьмом «Г» не бывает. В классе восемь отличников (разве мало!), а неуспевающий всего один — Пустовойтова.

Правда, пока еще неизвестно, как покажет себя этот новенький Сенин.

Отметки-то у него хорошие (Трехина в первый же день просмотрела его дневник). Да и вообще вид у Сенина серьезный, тихий. И потом, он носит очки. Это тоже говорит в его пользу.

Но Трехину смущали две вещи.

Во-первых, у новенького сильно хромает физкультура, а лишняя двойка, конечно, потянет назад весь класс.

Во-вторых (а это, пожалуй, самое главное), новенький сел рядом с Пустовойтовой, а она уж обязательно повлияет на него отрицательно.

Своими опасениями Трехина поделилась с председателем совета отряда Ниночкой Петелиной.

Робкая, застенчивая Ниночка озабоченно нахмурила тоненькие брови.

— Да-да. Я тоже об этом думала.

«Ничего она не думала, — отметила про себя Трехина. — Никаких, ну совершенно никаких у Петелиной способностей к руководству нет. Везу двойной воз: и за себя, и за председателя».

Но вслух Трехина ничего не сказала, потому что везти двойной воз ей нравилось.

— Я поговорю с Сениным, — робко сказала Ниночка.

— Нет! — перебила ее Трехина. — Ты не сумеешь. Я сама все сделаю, как надо.

— Хорошо, — покорно согласилась Ниночка.

После недолгих раздумий Трехиной в голову пришла блестящая мысль. Вид у новенького довольно болезненный, сам он бледненький, худой, сутулый. Надо настоять на том, чтобы он добился у школьного врача освобождения от физкультуры.

Вот у Литы Серебряковой и сердце, и печенка, и легкие в полном порядке, а пошла она к врачу, поплакалась, и ей выдали справку.

А что касается Пустовойтовой, то ее следует от Сенина отсадить.

Нужно сказать об этом Ирине Осиповне.

Раньше классным руководителем седьмого «Г» был Василий Илларионович, учитель по физике.

Василий Илларионович был строг, и ученики его побаивались. Двойки он ставил беспощадно, хотя, когда ставил их, заметно нервничал.

Как говорила Трехина, она с Василием Илларионовичем «сработалась» очень хорошо. Оба были строгими, оба имели одинаковые мнения о тех или иных учениках седьмого «Г», оба готовы были сурово наказывать.

Но внезапно в начале этого учебного года Василия Илларионовича назначили классным руководителем в девятый класс, руководитель которого ушёл на пенсию, а седьмой «Г» передали Ирине Осиповне — молоденькой преподавательнице русского языка, которая только что окончила пединститут.

Вот уж с ней-то староста никак сработаться не могла!

Учеников своих Ирина Осиповна знала еще очень плохо, и уж, кажется, в этом отношении староста Трехина должна была бы стать единственным связующим звеном между нею и классом. (Ведь три года Трехина на руководящей работе, всех одноклассников знает, как свои пять пальцев!)

Но Ирина Осиповна предпочитала иметь о каждом из учеников свое собственное мнение, и мнение это, по-видимому, очень сильно расходилось с мнением старосты.

Когда Трехина вежливо намекала Ирине Осиповне, что некоторых учеников седьмого «Г», таких, как, например, Пустовойтова, все равно не перевоспитаешь, и лучше бы уж не тянуть Пустовойтову из класса в класс, а поскорее бы от нее отделаться, оставить на второй год, Ирина Осиповна смотрела на Трехину очень холодно.

Когда Трехина сказала Ирине Осиповне, что Пустовойтову и Сенина нужно бы обязательно рассадить по разным партам, та нахмурясь, промолчала и никаких мер относительно Сенина и Пустовойтовой не приняла.

Староста решила действовать самостоятельно.

— Слушай, — сказала она на большой перемене Ниночке. — Ты сейчас пересядешь на заднюю парту к Сенину, а я возьму к себе Пустовойтову. На меня-то она не повлияет!

Но Пустовойтова уходить с задней парты не захотела.

Староста возмутилась:

— Сейчас же собирай книги! Живо!

— Не пойду!

— Хорошо же!

Трехина ухватила Вальку за руку и потянула к себе.

Валька другой рукой крепко вцепилась в парту. Трехина потянула сильнее.

— Валя! — вдруг жалобно попросила Валька. — Помоги!..

Растерявшийся Валя ухватил Вальку за край фартука.

Староста покраснела от негодования и потянула Вальку еще сильнее.

Но Валя крепко уперся коленями в край парты и Валькиного фартука не выпустил.

А по коридору уже мчался кто-то из семиклассников и по дороге всем сообщал:

— В классе Трехина и новенький из-за Вальки дерутся…

Когда вокруг парты, где происходило сражение, собралась веселая толпа, староста выпустила Валькину руку, грозно посмотрела сначала на Вальку, потом на Валю и с достоинством отошла к своей парте, где сидела, держа под мышкой портфель, готовая к эвакуации на заднюю парту, председатель Ниночка.

— Поздно спохватились, — сказала ей староста. — Она на него уже успела повлиять.

Ох, зачем только выбрали Ниночку председателем! Выбрали бы Колю Чижаковского. Он один раз сказал, что у него лопнет в конце концов терпение и он как следует треснет деятельного сверх меры старосту по шее.

А у нее, у Ниночки, терпения хватит, наверно, надолго-надолго…

Ниночка привыкла слушаться Трехину и подчиняться ей во всем.

Жили они с детства в одном дворе, вместе играли когда-то в дочки-матери (Трехина всегда была «матерью», а Ниночка «дочкой») и в школу (Трехина была «учительницей», а Ниночка «ученицей»).

Еще тогда все взрослые во дворе говорили, что из рассудительной и серьезной, умеющей командовать Тони Трехиной непременно выйдет педагог.

А сама Трехина педагогом стать решила лишь в прошлом году. И уж, конечно, педагог из нее получится замечательный!

«Уж будьте покойны, — говорила она, — педагогических способностей у меня побольше, чем у некоторых педагогов. Во всяком случае, у меня на уроках руки дрожать не будут».

Последнее относилось к Ирине Осиповне.

Трехина и Ниночка сидели на первой парте и видели, как у Ирины Осиповны дрожали пальчики, когда она, начиная урок, раскрывала классный журнал.

А вот позавчера Ирина Осиповна вместо пятерки Коле Чижаковскому поставила на журнальной странице напротив его фамилии кляксу.

Промокашки в журнале не оказалось, и Ирина Осиповна промокнула кляксу указательным пальцем, а после этого покраснела почти до слез.

Ниночке стало ее жалко, а Трехина лишь усмехнулась: будьте покойны, у нее на уроке этого никогда не случится, уж она не покраснеет.

* * *

Обе мамы, Валина и Валькина, друг другу понравились.

Они этому очень обрадовались. А когда выяснилось, что их дети, Валя и Валька, учатся в одном классе да еще сидят за одной партой, то обрадовались вдвойне. И тут же вручили Вале и Вальке ключ от коридора — один на двоих. Причем ключ отдали Вальке.

Вот и приходилось теперь возвращаться из школы домой вместе: дома в это время дня никого не было, и дверь можно было открыть лишь этим ключом, который Валька держала в своей сумке.

Всю дорогу до дому Валька болтала почти без умолку.

Валя узнал от нее множество разных вещей о седьмом «Г», о Валькиной семье, о самой Вальке.

Слушая Валькину болтовню, Валя презрительно пожимал плечами. Ну какое ему дело до того, что старший Валькин брат Аркадий скоро женится! И совершенно Вале неинтересно то, что Серебрякову в классе считают настоящей кокеткой…

Впрочем, это как раз интересно: о кокетстве Валя слыхал и читал давно, надо посмотреть, как оно выглядит на практике.

У Серебряковой (девочки с золотыми завитками на голове, похожими на поросячьи хвостики) было марсианское имя Аэлита. В классе ее звали Литой.

На людей Лита смотрела всегда прищуренными глазами, и непонятно было: то ли она смотрит так потому, что плохо видит, то ли потому, что всех презирает, А может, потому, что хочет показать свои длинные ресницы?

Ее соседку по парте звали в классе Маркой.

На голове у Марки была такая же куча завитков, как и у Литы, только они не были похожи на поросячьи хвостики, каждый напоминал собой штопор.

В парте у Марки лежала маленькая круглая коробочка. Иногда среди урока Марка открывала ее, тогда Вале в лицо прыгал солнечный зайчик: в крышку коробки было вделано зеркальце. Марка загораживалась учебником, низко наклонялась над партой и что-то начинала делать с лицом.

— И мне! И мне! — шептала тогда Лита.

Когда Марка отдавала ей коробочку. Лита тоже загораживалась учебником и тоже начинала что-то делать с лицом, рассыпая из коробочки на колени и на пол белый порошок.

«Пудрятся! — догадался Валя. — Вот сказать старосте! Задаст она им перцу!»

Уже на второй день своего пребывания в новой школе Валя решил, что староста Трехина — человек дельный. Она прочно держала в своих руках бразды правления. Ей подчинялся даже председатель совета отряда.

По сравнению со старостой председатель выглядел несолидно и неавторитетно. Да и звали все в классе его неавторитетно: Ниночка. Старосту же все называли почтительно полным именем — Антонина. Из этого Валя сделал вывод, что старосту в классе уважают.

Староста дала Вале довольно дельный совет: сходить к школьному врачу и добиться у него освобождения от физкультуры.

Валя обрадовался. И как это раньше он до этого не додумался! Хорошим здоровьем он никогда не отличался. В детстве часто болел, и болеть ему нравилось: мама срочно брала отпуск, сидела у его постели, читала ему вслух книжки, покупала шоколад и печенье. Поэтому Валя в детстве цеплялся за болезни. А когда вырос, то болезни уже сами стали за него цепляться, и ему никак не удавалось от них отделаться.

«Надо посоветоваться с мамой», — решил Валя.

Но мама Валиному решению не обрадовалась.

Она очень холодно сказала:

— А тебе было бы полезно заниматься спортом.

И из следующей получки купила Вале лыжи.

Прыжок

Во второй половине декабря вдруг подул теплый южный ветер, разом слизнул ледяные узоры с оконных стекол, принес с собой крупные хлопья мокрого снега. Из водосточных труб полились тоненькие струйки воды.

А потом снова ударил мороз, и снег на окраинных улицах, во дворах домов и на площади перед Валиной школой покрылся толстой коркой бугорчатого льда.

В такую погоду на лыжах не покатаешься.

Но Валя каждый день забирал в охапку свои новенькие лыжи и выходил на улицу.

Сначала он делал это, обидевшись на мать. «Вот расшибусь где-нибудь, сломаю руку или ногу, тогда узнаешь, как мне полезно заниматься спортом!»

А потом обида на мать прошла, и Валя решил: «Позанимаюсь неделю-другую и утру всем нос».

Погода больше подходила для коньков, а не для лыж, но Валя составил твердый план занятий и решил выполнить его во что бы то ни стало.

Неделю Валя ходил на лыжах во дворе своего дома. В субботу он спустился вниз по взвозу к Волге и побегал немножко на лыжах по волжскому берегу.

А в понедельник он решил попытать счастья на том самом холме, где недавно так осрамился на уроке физкультуры.

В намеченный понедельник Валя, придя из школы, даже есть не стал, тут же натянул на себя лыжные брюки и теплую тужурку — так ему хотелось поскорее покончить с главным разделом своего лыжного плана.

Когда Валя, доставая лыжи, загремел стоящим в углу корытом, в коридор выбежала Валька.

— Ты куда? Опять на Волгу?

— Нет. На гору.

— Ой, что ты! Там же сейчас сплошной лед!

— Ну и что же! — невозмутимо ответил Валя, закутал поплотнее шарфом горло, поправил очки и, подхватив в охапку лыжи, ушел.

Вальке было страшно интересно, как это Валя будет съезжать с горы. Она решила прибрать комнаты, доварить суп и сбегать на гору — посмотреть…

Склон холма так обледенел, что взобраться на вершину не то что на лыжах, на четвереньках можно было лишь с великим трудом.

Но Валя все же взобрался, до крови ободрав ладони о ледяную корку.

Взобрался и шепотом похвалил себя: «Молодец!»

Но, взглянув на лыжную дорогу, заледеневшую, пустынную, снова пал духом: уж очень круто! Разве что попробовать на первый раз только до поворота?

Он осторожно оттолкнулся лыжными палками и поехал вниз.

Но на середине пути не выдержал, присел на корточки: так ехать было удобнее и безопаснее.

Достигнув поворота, Валя вернулся назад. «Ничего, — утешил он себя. — Первый шаг сделан. Сейчас передохну и сделаю второй шаг».

Он огляделся по сторонам и увидел карабкающуюся вверх по склону холма Вальку. Она тащила с собой лыжи.

Ну вот! Сейчас сорвет все его планы и замыслы!

Попробовать разве спрятаться куда-нибудь? Тогда, может быть, она уйдет?

Валя, не снимая лыж, присел за обледеневший снежный бугор.

Валька взобралась на вершину и удивленно огляделась по сторонам. Прошла взад и вперед, с беспокойством посмотрела в сторону оврага, потом еще раз прошла взад и вперед, заглянула, наконец, за бугор и увидела Валю.

Валя сделал вид, что поправляет крепление.

— Вот ты где! — обрадовалась Валька. — А я уж подумала, что ты в овраг прыгнул.

— В овраг? Что я, сумасшедший, что ли, чтобы в овраг прыгать!

— Почему сумасшедший? Вот Чижаковский у нас туда уже два раза прыгал. Как с трамплина. Стручков тоже прыгал. Правда, лыжу одну сломал. У нас девчонки только трусят. Боязно все-таки, правда?

Валиным ушам под шапкой стало жарко.

— Ничего не боязно, — сказал он обиженным голосом. — Это вам, девчонкам, страшно, а нам… мне не страшно ни капельки.

Валька не поверила:

— Ой, врешь! Я ж видела, как ты на физкультуре тогда трусил! Все же видели!

Валя судорожно дернулся, словно его обожгли.

— Видели?.. — И вдруг, оттолкнувшись лыжными палками, сделал несколько решительных шагов в сторону оврага… — А это вы видели?..

— Куда ты? — вскрикнула Валька. — Стой!

Но Валя не остановился.

Он уже не мог остановиться: лыжи, разогнавшись, быстро скользя по ледяной коре, влекли его вниз, к оврагу…

Валька прижала к груди руки и отчаянно закричала:

— Падай! Расшибешься! Падай на землю!

Но Валя не упал.

Он лишь выпустил из рук лыжные палки и, часто-часто приседая, царапал пальцами лед — пытался ухватиться за что-нибудь.

На один миг оглянулся он назад, и Валька увидела его страшно бледное, перепуганное насмерть лицо…

Тогда Валька встала на лыжи, всхлипнула и, зажмурив глаза, ринулась следом за ним…

Она неслась к обрыву с закрытыми глазами.

Она ничего не видела и ничего не чувствовала.

Только слышала, как визжит и похрустывает ледяная пленка, ломающаяся под лыжными полозьями…

Потом этот ледяной визг кончился, а Валька все продолжала стремительно нестись вниз, навстречу ветру, который изо всех сил старался оттолкнуть ее назад.

Лишь когда что-то ударило по ногам, подбросило и сбило в снег, Валька поняла, что эти последние секунды она летела в воздухе, что она уже на дне оврага и что, самое главное, она жива и, кажется, не сломала себе ни рук, ни ног.

Валька открыла глаза и осмотрелась.

Валя лежал в нескольких метрах от нее.

Валька вскочила, отшвырнула лыжи и, ломая подошвами полуботинок ледяную пленку над сухим и рассыпчатым снегом, проваливаясь в этот снег по колени, бросилась к Вале.

Валя лежал на спине и смотрел сквозь запорошенные снегом стекла очков в небо.

Валька обхватила Валю за плечи и попыталась приподнять его, повторяя испуганно: «Валя, Валечка! Что с тобой? Господи, да что же с тобой?»

Но когда Валя, дрогнув губами, повернул к ней голову и, заикаясь, сказал: «А з-здорово… Как с трамплина…», — Валька крепко стиснула кулак и сунула его Вале под нос.

— Тебе же говорили: падай! Зачем не падал?!

Валя улыбнулся ей дрожащими губами:

— А все-таки прыгнул!..

Они долго не могли выбраться наверх и не меньше часа брели по дну оврага, проваливаясь в снег и волоча за собой лыжи. А когда, наконец, выбрались из оврага, то оказались в добрых двух километрах от города.

Всю дорогу до дому они шли, не разговаривая, лишь поддерживали друг друга, когда встречался на пути обледеневший бугор или попадалась застекленевшая ледяная лужица.

В коридоре их встретил Вовка.

Сестре он устроил скандал. Он-то, Вовка, небось, выполнил свою долю домашней работы — отвел утром Василька в детский садик, а Валька даже картошки поджарить не потрудилась. И суп есть нельзя: несоленый.

Валька молчала: ведь в самом деле виновата, прогуляла целых два часа, а гулять-то не полагалось.

Валя ушел к себе, сердито хлопнув дверью.

Треснуть бы этого нахала Вовку как следует по физиономии! Но треснуть нельзя: даст сдачи, и получится драка.

Валя пощупал свои мускулы и безнадежно махнул рукой.

Елка

Оказывается, была оно совсем неплохой, эта девочка с косой, похожей на хвост благородного пуделя Артемона.

И напрасно звали ее не Валей, а Валькой.

Вот только с учебой у Вальки что-то не получалось…

— Вчера я весь вечер над физикой просидела и так ничего и не выучила. Какой-то параграф непонятный попался.

— Что же там непонятного? Все ясно, по-моему, — сказал Валя.

— Это тебе, может, все ясно, а я ничего не поняла.

Пришлось объяснять.

Они пристроились в кухне между газовой плитой и столиком и раскрыли учебник.

Помешал им Вовка. Увидев сестру и Валю, склонившихся над учебником, он громко хохотнул.

— Идиллия! А обед-то скоро будет?

Валя покраснел и захлопнул учебник. Валька резко повернулась к брату.

— Сегодня обеда до маминого прихода не получишь!

Вовка пожал плечами и ушел из кухни обиженный и удивленный: никогда еще сестра не лишала его обеда из-за чужих мальчишек.

Трудный параграф все-таки одолели. Валька сказала:

— Конечно, если подольше над ним посидеть, так я, может, и сама додумалась бы… А то вот не знаешь, что сначала делать — уроки учить или картошку чистить.

Валя встал и решительно прошелся из угла в угол.

— Знаешь что! Надо поговорить с твоей матерью.

— Поговори, — сказала Валька.

— Что ты! Я? — испугался Валя. — Да она ж меня не послушает!

— Верно, не послушает, — согласилась с ним Валька. — Она вот и Ирины Осиповны не послушалась, сказала: «Кроме Вальки, помогать мне некому».

— Да почему же ты одна все! — воскликнул Валя. — А Вовка? А Димка? А Аркадий, в конце концов? Он же полдня дома, не работает, а в институте учится!

— Так они ж мальчишки. Вот ты, небось, тоже ничего по хозяйству не делаешь! Все мать!

Валя разом захлопнул рот.

— Но… но я помогаю, — сказал он через некоторое время, уже не очень воинственно. — Я вот сегодня кастрюлю вымыл.

— Покажи-ка, — заинтересовалась Валька.

И когда Валя подал ей вымытую им кастрюлю, она спросила:

— Холодной водой мыл?

— Угу.

— Из-под крана?

— Угу.

— Горе от таких помощников! Лучше бы уж не брались помогать! Грей воду, я помою.

Валя было запротестовал, но Валька строго прикрикнула на него, как покрикивала на братьев:

— Ладно! Без тебя знают!

Когда кастрюля была вымыта. Валя, чтобы хоть чем-нибудь отблагодарить Вальку, предложил:

— Давай я тебе задачи по геометрии объясню. Знаешь, какие на завтра трудные задали! Еле справился!

Валька подумала и сказала:

— Лучше я сама попробую, А ты мне картошки помоги начистить.

Чистить картошку Валя не умел.

Толстые скользкие картофелины то и дело выскальзывали у него из рук и шлепались на пол. Вале приходилось лазить за ними то под плиту, то под стол, то еще куда-нибудь. Валька хохотала, да и Вале было весело.

Потом они вместе варили рисовый суп с томатом, а потом Валька научила Валю мыть кастрюли. Горячей водой и мочалкой.

* * *

Пришли зимние каникулы.

По физкультуре у Вали в табеле вышла четверка (спасла погода: лыжных вылазок на уроках физкультуры больше не устраивали), и он был доволен.

У Вальки в табеле оказалась одна двойка, и она тоже была довольна.

— Могло быть хуже, — сказала она Вале. — В прошлом году все зимние каникулы за спиной три двойки провисели. И елка не в елку была… Слушан, а ты к нам на елку-то придешь? Приходи!

Валя уже забыл, когда последний раз имел дело с елкой, — считал он себя давно уже вышедшим из «елочного» возраста, но на елку к Вальке пришел.

Кроме него, на елку были приглашены две крошечные лупоглазые приятельницы маленького Василька и три одноклассника десятилетнего Димки. Все они под Валькиным руководством восторженно визжали, носились вокруг елки, танцевали, скакали, пели.

Валя и Вовка оба стояли в уголке комнаты, терлись спинами о стену, снисходительно поглядывали на Вальку, но молчали и друг на друга старались не смотреть.

Под конец Валька все-таки перетянула Валю на свою сторону, и он вместе со всеми хором пел «елка, елка, елка, зеленая иголка». Потом проскакал галопом вокруг елки, сшиб с ветки ватного зайчика, и они с Валькой долго ползали под елкой, разыскивая этого зайчика, и крепко стукнулись лбами.

— Примета есть такая — породнимся с тобой когда-нибудь, — сказала Валька, потирая ушибленный лоб.

— Каким же это образом? — удивился Валя.

Валька села на пол, подумала и спросила:

— Тебе Клава Добрикова родственницей не приходится?

— Нет. А что это за Клава Добрикова?

Валька оглянулась по сторонам, убедилась, что на них никто не смотрит, и на ухо Вале сказала:

— Мы с ней скоро породнимся. Это на ней наш Аркашка скоро женится. В марте свадьбу будем играть.

Валька прижала к груди ватного зайца и умоляюще сказала:

— Господи, хоть бы теща хорошая попалась. Он ведь к ним жить-то пойдет!

Когда Валя уходил от Пустовойтовых, на прощанье ему вручили бумажный мешочек с конфетами и картонного лопоухого щенка, осыпанного блестками.

Праздник начался весело. А завтра они с Валькой пойдут еще в школу — на утренник семиклассников…

Но на утренник Валька не пошла. Валя подумал-подумал и тоже не пошел: без Вальки идти не хотелось.

«Симпампулечка»

Зима стояла капризная. То мороз, то оттепель.

Волжский лед был некрепок, и автомашины через Волгу не ходили.

Поэтому до Ершовки, где жила Валина бабушка, приходилось теперь добираться пешком.

Бабушку навещали каждую неделю. Чаще всего к ней ходила мать. Она уходила в Ершовку в субботу вечером, а возвращалась на следующий день, в воскресенье.

До Ершовки было не так уж далеко — два часа ходьбы по прямой ровненькой дорожке, протоптанной пешеходами по волжскому льду и по противоположному заволжскому берегу.

Утром в последнее январское воскресенье, когда мать находилась в Ершовке и возвращение ее домой предполагалось не раньше пяти-шести часов вечера, Валя решил отправиться в кино.

Новенький, недавно построенный кинотеатр находился тут же поблизости, недалеко от Валиного дома.

Шла новая иностранная кинокартина. На афише была сделана приписка: «Дети до шестнадцати лет не допускаются».

Валя немного потоптался перед афишей и хотел было уйти, но его окликнули:

— Эй, Валек! Сбежать собираешься?

Это был Клюев. Валя смущенно улыбнулся.

— Да кто их знает, вдруг паспорт потребуют. Иногда спрашивают.

— Чепуха! Гони монету на билет. Сейчас пролезем без осложнений.

Но пролезть им не удалось: билетерша не пропустила. Пришлось продать билеты и отправиться восвояси.

Когда шли по улице, Клюев вдруг спросил:

— Говорят, у тебя в классе симпампулечка завелась?

— Что?.. — не поверил Валя своим ушам.

— Марка всем растрезвонила. Симпатичненькая? В вашем классе-то я всех знаю. Какая же твоя-то?

— М-моя? — в величайшем смущении пролепетал Валя. — М-моя?

Но отвечать, к его счастью, ему не пришлось. Клюев сыпал, как из пулемета:

— Слушай, ты меня с ней познакомь. Посмотрим, посмотрим! Вот мы Восьмое марта собираемся своей компанией отметить. Семь рублей с носа. Приходи. Повеселимся, пластинки погоняем, у одного знакомого парня чинные пластинки есть, напрокат возьмем.

— Хорошо, хорошо, — торопливо забормотал Валя. — Только лучше об этом… потом… позже.

…Валя разом взлетел к себе на четвертый этаж и позвонил.

Дверь открыла Евдокия Андреевна. Она была чем-то очень озабочена: открыв дверь, даже не посмотрела, кто пришел, повернулась и пошла к себе, что-то нашептывая и поочередно загибая пальцы на руке.

У Пустовойтовых готовились к свадьбе.

Валя на цыпочках прошел через кухню, там никого не было; открыл дверь в свою комнату, снял пальто, бухнулся на постель и сунул голову под подушку.

В кухне затопали чьи-то ноги. Валька! Ее полуботинки Валя знал хорошо.

Он вскочил, распахнул дверь и пробкой вылетел в кухню.

Валька стояла у плиты, как всегда, в заплатанных брюках и в майке. Плечи и локти торчат острыми уголочками, гладкие волосы зализаны, а на конце Артемонова хвоста — бант из выцветшей голубой ленты.

— Валька, — сказал Валя внезапно осипшим голосом, — ну что ты все время в этих штанах заплатанных ходишь?

Валька посмотрела на него с удивлением.

— Братнины донашиваю. Не выбрасывать же их.

Она еще раз пристально посмотрела на Валю и спросила:

— А что это ты сегодня ошалелый какой-то?

Валя ушел к себе, хлопнув дверью. Снова лег на постель и снова сунул голову под подушку.

…Хоть бы два-три завиточка Валька себе на лбу устроила!..

И глаза у нее небольшие и не очень красивые. И губы тоненькие, совсем не яркие. Нос, правда, ничего, но он все равно обшей картины не меняет. Уж во всяком случае Литины завиточки выглядят красивее Валькиной косы…

Литочка-снегурочка

В конце февраля вдруг нагрянули морозы и снежные метели.

За ночь на деревьях вырастали голубоватые гребешки инея, свежий снег подновил зимний наряд города, а в школе на уроках физкультуры снова первое место заняли лыжи.

Валя чуть не плакал: опять приходится срамиться на виду у всего класса.

Каждый день теперь, проснувшись утром, Валя первым делом бросался к окну — посмотреть, не подтаяли ли хоть немного на стеклах ледяные папоротники.

Но папоротники не таяли, а наоборот, все больше и больше обрастали снежным пушком.

А в начале марта даже отменили занятия для младшеклассников: мороз стоял в тридцать градусов.

В один из таких морозных мартовских вечеров, когда Валя, сидя за столом, решал задачу по физике, кто-то позвонил.

Дверь пошла открывать Валентина Васильевна.

На пороге стояла девочка в беличьей шубке и в модной изящной шапочке, из-под которой выбивались нежные золотые завитки. Хорошенькая, румяная, на бровях и на ресницах пушинки инея. Снегурочка!

Снегурочка скромненько опустила глаза и не сказала, а пропела удивленной Валентине Васильевне:

— Будьте добры, пригласите сюда, пожалуйста. Валю Сенина.

Валентина Васильевна вернулась в комнату немного смущенная.

— Валюша, там к тебе барышня пришла.

Валя удивился и смутился не меньше матери. Он вскочил, одернул на себе свитер, сунулся было к зеркалу, но, взглянув на мать, вовремя спохватился и вышел в коридор.

В коридоре стояла Лита Серебрякова.

Она схватила Валю за руку, вытянула его на лестничную площадку и зашептала:

— Валечка! У меня к тебе просьба. Исполнишь?

— А какая просьба?..

— Если у тебя нет времени, то я могу к Коле Чижаковскому сбегать, он тут рядом живет…

— Выполню, выполню, — торопливо пообещал Валя.

— Понимаешь, Валечка, я с катка иду. На улице темно, никого нет. Подхожу к нашему дому, смотрю: у фонаря какой-то подозрительный тип стоит. — Лита затеребила пушистую меховую пуговицу на своей шубке. — Проводи, Валечка.

Валя ожидал любой просьбы: дать списать сегодняшнюю задачу по физике, дать «напрокат» до завтрашнего урока черчения чертежи, но такой просьбы он не ожидал.

— Да-да! Конечно! Идем! — в волнении пробормотал он и направился к лестнице.

— Да ты оденься, — засмеялась Лита.

Валя вихрем влетел в комнату, натянул на себя пальто, сказал удивленной Валентине Васильевне: «Я сейчас, мама, вернусь», — и бросился обратно, уронив по дороге стул.

Когда вышли на лестницу, Лита взяла Валю под руку. Валя гордо выпрямил спину, — сейчас он готов был драться с целой тысячей подозрительных типов.

Когда вышли на пустую, занесенную снегом улицу, Лита вдруг испуганно пискнула:

— Ой-ой! Смотри, Валечка, вон там, у фонаря…

У Вали словно поцарапали пальцами по спине, он дергающейся рукой поправил очки на носу, всмотрелся.

У фонаря никого не было.

Когда подошли к следующему фонарю. Лита снова пискнула: «Ой-ой!» Но и у этого фонаря никого не оказалось.

Когда, наконец, добрались до Литиного дома (у фонаря, стоящего напротив ее дома, тоже никакого «подозрительного типа» не было), она остановилась, положила руку на рукав Валиного пальто и сказала:

— Валечка! Восьмого марта мы устраиваем вечер. Будут только свои. Будут танцы, пластинки. Деньги Слава собирает. Мне бы очень-очень-очень хотелось, Валечка, чтобы ты пришел. Придешь?

— Приду, — сейчас же сказал Валя. — Приду.

И тут же подумал: «Разрешит ли мама?»

«Впрочем, нужно ли говорить об этом маме? Ведь Восьмое марта приходится на следующую субботу, а в субботу мамы не будет дома — уйдет в Ершовку, к бабушке».

Домой Валя возвращался в чудесном настроении. Стоял крепкий мороз, но Вале совсем не было холодно, даже пальто расстегнул…

«Мне бы очень-очень-очень хотелось, Валечка, чтобы ты пришел…»

Эх, Валька, Валька! Очень-очень-очень далеко тебе до милой, хорошенькой, замечательной Литочки-снегурочки…

* * *

В субботу вечером Пустовойтовы отправились на свадьбу. Свадьбу справляли у невесты.

Дома остались лишь Валька, Димка и Василек.

Димка, обиженный тем, что его на свадьбу не взяли, улегся с восьми часов спать, а Валька убаюкивала Василька. В кухню из квартиры Пустовойтовых доносилось: «Я кому говорю, спи. Спи! А то выпорю!»

Валентина Васильевна воспользовалась удобным случаем (в кухне никто не топчется, места много), затеяла стирку.

Валя сновал взад и вперед по кухне и время от времени тревожно заглядывал в корыто.

У Клюева решили собраться к десяти часам, сейчас уже девятый час, а стирка в самом разгаре.

— Мам! Ты посмотри-ка, как поздно уже. Ты бы поскорее. Через Волгу-то страшно идти будет.

— А я не боюсь.

— И метель вроде поднимается. Снег-то какой идет… И что это ты в праздник затеяла!.. Мам, ты бы кончила, а?

— Ну, скоро ты от меня отвяжешься или нет? — не вытерпела, наконец, Валентина Васильевна.

Валя решился на последний шаг:

— Мам! Ты иди. А я достираю…

Белье мать достирала сама. Ушла она, когда часы показывали без четверти десять.

Как только за ней закрылась дверь, Валя заметался, как угорелый, от зеркала к умывальнику, от умывальника к утюгу.

Провел утюгом по штанине — и блестящая полоса. Провел еще раз утюгом — и еще полоса! Черт с ними, придется надевать неглаженые.

Уходя, он, на свою беду, сильнее, чем следовало, хлопнул в кухне дверью.

В кухню высунулась Валька. Высунулась и вопросительно уставилась на него. Валя со смущенным видом застегнул пальто, покашлял в кулак.

— Я к бабушке. В Ершовку.

— А с матерью что же вместе не пошел? — удивилась Валька.

— Да я только сейчас надумал. Бабушка обижается — давно у нее не был. Я сегодня вернусь, часиков в двенадцать. Дойду и сейчас же обратно.

— Ты бы ключ взял. Я спать буду, а наши не вернутся еще, небось. Назвонишься у дверей. Я крепко сплю.

Валя взял у Вальки ключ, зачем-то сказал «до свидания» и ушел.

…А минут через десять вернулась вся засыпанная с ног до головы снегом Валентина Васильевна.

— Метель, — сказала она, развязывая платок, с которого посыпались толстые снежные пластинки. — Метель поднялась. В городе-то еще ничего, а на Волге, как в степи. С ног валит. Вот вернулась…

— Батюшки! — всплеснула Валька руками. — А Валя-то следом за вами пошел!

— Как следом? Куда?

— Да в Ершовку же!

— Зачем в Ершовку? Ты что-то путаешь! Он туда и не собирался!

— Честное слово, пошел! Сам мне сказал: бабушка обижается, давно у нее не был. Вот он и надумал.

— Вот наказание! Ведь не дойдет же!.. Заметет по дороге! И давно ушел?

— Да вот сию-сию минуточку! Ну, минут десять назад. Я за это время только Василька в кровать с дивана переложила да в комнате прибрала немножко…

Валентина Васильевна торопливо завязала платок.

— Слава богу, далеко еще не успел уйти. Побегу догонять.

— Вы ж замерзли! Нос-то совсем синий! И платок-то, смотрите, мокрый весь… Уж лучше давайте я догоню… Я бегом!

И Валька, не дожидаясь ответа, рванулась к вешалке, натянула на себя тулупчик, шапку. Валентина Васильевна только и успела сказать:

— Ты б валенки мои надела!

Валька уже с лестницы крикнула:

— Да они велики, небось! Пятки на чулках продеру…

Валентина Васильевна, закрыв за Валькой дверь, увидела стоявшего в коридоре в одной рубашонке Василька.

— А где Валька? — спросил он.

— А ты почему не спишь?

Валентина Васильевна подхватила Василька на руки, унесла в комнату и, пристроившись вместе с ним на диване, стала тихонько напевать:

Ходит дрема

Возле дома,

Бродит сон

У окон…

Василек сердито запыхтел и недовольно сказал:

— Я на этом диване сегодня уже один раз укачивался.

Подумал-подумал и стал шепотком подпевать.

Валентина Васильевна засмеялась, покрепче прижала к себе Василька. Он засопел, уткнувшись ей в плечо, и Валентине Васильевне вдруг вспомнилось очень далекое и очень тревожное.

Вспомнилось, как бежала она по страшной затемненной улице, а где-то невдалеке рвались бомбы, и по железным крышам прыгали осколки…

Господи, как хорошо-то, что ничего этого больше нет…

Валентина Васильевна прижалась намерзшейся на холоде щекой к Василькову лбу и незаметно для себя задремала.

«Хо-дит дре-ма воз-ле до-ма, бро-дит сон у окон», — напевал кто-то рядом тихонечко-тихонечко.

Метель

Когда Валька выбежала на улицу и огляделась по сторонам, она только плечами пожала — какая же это метель!

Просто падает обыкновенный снег.

Только уж очень густо падает. Перед глазами словно занавес.

Падает, падает сверху этот занавес и все никак не может упасть, даже голова от него кружится. Так и хочется раздвинуть его руками. Как бы Валю не проглядеть…

А может, и проглядела уже?.. Ведь минут десять уже бежит вниз по взвозу, а Вали-то и нет.

Валька остановилась и громко позвала:

— Ва-а-ля!

Позвала еще раз, подождала. Махнула рукой и снова побежала вниз, к берегу.

На берегу ее встретил ветер, с такой силой хлестнул по лицу снежной плеткой, что Валька чуть не задохнулась.

Она остановилась, повернулась спиной к ветру и снова позвала:

— Валя!

Снова никто не ответил.

Где же тут дорога-то через Волгу?

Кажется, она начинается у старой билетной кассы, что всю зиму стоит заколоченная. Где же эта касса? Разве разглядишь? В городе-то хоть фонари светятся, а здесь совсем темно, и снег вдобавок по глазам хлещет…

Ага! Вот она, касса! Валька нащупала руками деревянную стенку и угол какой-то будочки. Значит, теперь прямо по льду.

Только скорее, скорее, а то этот глупый Валя уйдет еще дальше…

Валька ступила на лед.

Лед прятался под толстым слоем снега, в котором ноги тонули выше щиколоток.

«Глупая, глупая, — отругала себя Валька, — не догадалась взять лыжи!»

Но, кто же знал, что Валя за какие-нибудь десять-пятнадцать минут уйдет так далеко!..

Снег так сильно бил в лицо, что щеки и лоб одеревенели…

Идти было так трудно, что хотелось плакать. Но Валька только всхлипывала иногда и все бежала, бежала…

Несколько раз принималась звать Валю, но ветер относил ее зов назад, забивался в рот и начинал душить.

Потом он налетел с такой силой, что Валька не выдержала: села в снег и прикрыла лицо руками.

«Господи, — ужаснулась она, — а ведь Валя где-то тут недалеко… И в одних ботиночках пошел… И шарфа, кажется, не надел…»

Она вскочила и снова побежала вперед.

Ветер теперь почему-то дул не прямо в лицо, а в левую щеку и в висок.

Значит, Валька повернула вправо и идет не в ту сторону, куда нужно…

Валька снова повернулась лицом к ветру и снова пошла…

Лишь бы только не поморозиться! Пальцы на ногах уже вроде неметь начинают…

Вдруг она споткнулась о что-то и упала.

Она сняла варежку, ощупала это «что-то».

Пень! Из-под снега торчал пень!.. А рядом торчат какие-то прутики — куст! Откуда он мог взяться? Почти на середине Волги?

Куда же это она забрела?..

Валька огляделась по сторонам, ничего, кроме снежного занавеса, не увидела и еще раз жалобно позвала:

— Валя!..

«Ангел летел над кроваткой…»

Кроме Вали, Литы и Клюева, на вечеринке были еще трое: незнакомый паренек с пышно взбитым чубом, девочка со светленькими косичками, подвязанными к затылку двумя толстыми петельками, и Марка.

Выяснилось, что на настоящей вечеринке все в первый раз. А настоящей эта вечеринка считалась потому, что в центре внимания были танцы, модные пластинки и стоящая на столе бутылка вина. Впрочем, к бутылке никто не прикасался: не решались. Но бутылку со стола не убирали: какая же это вечеринка без, вина!..

Литочка была в пестром летнем платье с короткими рукавчиками. Она без конца смеялась, щурила глаза, и завиточков на голове у нее сегодня было вдвое больше, чем обычно.

«Самая настоящая вечеринка» Вале не понравилась.

Он сидел в уголке, смотрел на танцующих и невольно представлял себе, что было бы, если бы на эту вечеринку явилась вдруг Валька…

Паренька с пышно взбитым чубом она, пожалуй, причесала бы. А Литочке сказала бы что-нибудь такое, от чего все бы засмеялись. Кроме Литочки, конечно.

А Славку Клюева дернула бы за ухо. Как вчера Вовку, когда он полез ложкой в кастрюлю с компотом… Непременно бы дернула!

Валя засмеялся — в первый раз за этот вечер ему стало весело.

В комнате было тесно. Вале то и дело наступали на ноги. Он встал и вышел в кухню.

В кухне присел на сундук. Сейчас же к нему на колени прыгнула пушистая толстая кошка и замурлыкала ласково, по-домашнему.

Скорее бы домой! Поздно уже. Около двенадцати, наверно. Спать хочется.

— Валечка!

Валя вскинул голову. Возле сундука, прижимая к груди тетрадь в розовой обложке, стояла Лита.

— Валечка, — сказала Лита и положила ему на колени розовую тетрадку, — напиши мне сюда что-нибудь.

На розовой обложке стояла разноцветная надпись: «Альбом».

На первой страничке среди кружочков, завиточков и крендельков было выписано крупными каракульками:

Ангел летел над кроваткой,

Лита в то время спала.

Ангел сказал ей три слова:

«Лита, голубка моя».

Внизу стояла подпись: «Твоя Марочка».

Лита быстро перелистала исписанные листочки, нашла чистую страничку и сунула Вале в руку красный карандаш.

— Вот тут напиши.

— А что писать?

Лита словно только и ждала этого вопроса, быстро выдернула из кармашка листок бумаги, свернутый в крошечную трубочку.

— Вот это.

Валя развернул листок. Там было написано стихотворение. Говорилось в нем о цветах, о каких-то елках и немножко о любви.

Валя переписал стихотворение на чистую страничку, расписался и даже пририсовал сбоку цветочек, похожий на подсолнух.

Когда он кончил, Лита почти вырвала у него из рук альбом и убежала.

Немного погодя к Вале подошел Славка.

— Слушай, а ведь Литка твоя сейчас там вовсю хвастается.

— Чем хвастается?

— А вот тем, что ты ей в альбом написал. Все хохочут. Ты это зря. Она ж всем разболтает. Вот увидишь, в понедельник вся школа знать будет.

— А что я написал? — испугался Валя. — Там ничего такого особенного нет. Там что-то про елки написано… Я читал.

Славка хохотнул.

— Смотря как читать! Можно слева направо, а можно и наоборот. А можно и сверху вниз. А ты, небось, и не догадался?

Валя пошарил вокруг себя — вот он, листок, который ему дала Лита. Он торопливо прочел стихотворение с начала до конца:

Любовь нам для счастья дана.

Юность — что вешние воды.

Быстро промчится она,

Лови же счастливые годы,

Юное счастье лови.

Томный цветок — отцветает,

Ель молодая — растет.

Быстро и счастье увянет.

Ясная юность — пройдет.

Попробовал прочесть первую строку справа налево, получилась белиберда.

Прочел все первые заглавные буквы сверху вниз и позеленел…

А внизу, под этим дурацким стихотворением, красовалась четко выписанная Валина подпись.

Валя задрожал от такой несправедливости, мерзости, подлости. Он подбирал слово похлеще, но похлеще слов в его лексиконе не находилось, и он все повторял: «Мерзость, мерзость, подлость!»

…Литочка сидела возле паренька с пышно взбитым чубом, а вспотевший от усердия паренек старательно выписывал что-то в Литочкиной розовой тетрадке.

Валя выхватил тетрадку у него из рук, лихорадочно перелистал страницы и вырвал лист, на котором его рукой было написано: «Люблю тебя».

Литочка налилась красным соком, как помидор, и наскочила на Валю.

— Дурак! Не дам! Мой альбом!

Когда-то Вале казалось, что если Литочка посмотрит на него не прищурившись, а так, как смотрят все люди, то по его лицу забегают солнечные зайчики.

Сейчас Лита смотрела на Валю во все глаза, но солнечных зайчиков не было. Литочкины глаза были похожи на двух колючих холодных жучков.

— Я скажу… Тебя изобьют, — кричала Лита. — Выследят и изобьют… У меня друзья!

Она обернулась к Клюеву. Клюев развел руками: «Я тут совершенно ни при чем».

Валя в кухне кое-как натянул на себя пальто и ушел.

На улице падал снег. Густой, тяжелый. В двух шагах ничего не видно. Валя брел к своему дому наугад.

Вот, кажется, он и добрался. Тяжелая дверь, впуская его в дом, сердито скрипнула. Валя поставил ногу на первую ступеньку и остановился: по лестнице к нему навстречу бежала мать…

Беда

Валентина Васильевна проснулась оттого, что перестала вдруг ощущать возле себя маленькое теплое тельце. Она вздрогнула и открыла глаза.

Василек сидел на другом конце дивана и смотрел на нее.

— Василек, куда же ты от меня улез?

— А где Валька? — враждебно спросил Василек.

— Валька?..

Валентина Васильевна встрепенулась, взглянула на будильник, стоящий на тумбочке. Стрелки показывали пять минут второго.

Она не поверила своим глазам, поднесла будильник к уху. Идет! Торопливо рванув рукав платья, посмотрела на ручные часики… Пять минут второго ночи! Да что же это такое?

— А где Валька? — снова спросил Василек.

Валентина Васильевна прижала задрожавшие пальцы к вискам, вскочила, стремительно пробежала через коридор и кухню, распахнула дверь в свою комнату, включила свет.

В комнате никого не было.

— Валя! — позвала Валентина Васильевна. — Валя!

Ей никто не ответил.

Через кухню протопал босыми ногами Василек, остановился на пороге комнаты, глядя на Валентину Васильевну перепуганными, готовыми к слезам глазами.

С Валей случилось несчастье!.. Попал под машину!.. Зарезало трамваем!.. А Валька боится сказать ей об этом и не идет домой…

Нужно куда-то бежать… Куда-нибудь… К людям… Звать на помощь…

— Василек, — не слыша своего голоса, крикнула Валентина Васильевна. — Ступай к себе, я вернусь…

Она не бежала по лестнице, а летела.

Одна лестничная площадка. Другая… Мешают высокие каблуки. Валентина Васильевна сбросила на ходу туфли.

Еще одна площадка, еще одна. Кажется, последняя…

Навстречу ей по лестнице поднимался Валя.

…Валя, увидев мать, замер и ухватился руками за перила.

— Разве ты?.. — пробормотал он и замолчал.

Мать была в одном платье, без пальто, даже платка на голову не накинула, и в одних чулках.

— Мамочка… честное слово, я не виноват… Меня пригласили… Я бы не пошел… Мне эта вечеринка, ни капельки не понравилась… Честное слово, ни капельки…

— Где Валька?

— Валька? Я не знаю.

— Уходи вон, — сказала мать не своим, чужим голосом.

— Что? — не поверил Валя.

Мать протянула руку, отстранила сына с дороги и торопливо пошла вниз, к двери.

— Мама! Куда ты? Босиком…

Он выскочил на улицу следом за ней.

Мать стояла в будке телефона-автомата у подъезда и торопливо набирала номер.

«Ноль два! — ужаснулся Валя. — Милиция!»

Разве он что-нибудь сделал ужасное? Разве он бил кого-нибудь? Хулиганил?..

Мать что-то быстро-быстро говорила в трубку.

Потом она открыла застекленную дверь будки и крикнула:

— Принеси мне пальто и на ноги что-нибудь. Скорее!

Валя бросился домой.

На лестничной площадке между вторым и третьим этажом подобрал мамины туфли со стоптанными каблуками…

В коридоре громко плакал Василек.

— Не реви! — на ходу бросил ему Валя. — И без тебя тошно!

Когда он вернулся к телефонной будке, мать, торопясь, вырвала у него из рук свое пальто и ботики, торопливо оделась и, крикнув на ходу «ступай домой, смотри за ребенком», побежала куда-то по темной улице.

— Куда ты? — слабо крикнул ей вдогонку Валя.

Мать не обернулась. Валя беспомощно огляделся по сторонам.

«Что-то случилось. И он, Валя, к этому причастен… Мать велела смотреть за каким-то ребенком… Ах, да! За Васильком!»

Валя поднялся наверх, попробовал чего-нибудь добиться от Василька, но Василек смотрел на него злыми глазами и молчал, вытирая со щек слезы.

Валя растолкал спящего Димку. Димка ничего не понял, перевернулся на другой бок и снова уснул.

Валя, не раздеваясь, прошел в кухню, опустился на стул и уставился на темное окно.

Сидел так он недолго, пришел Вовка.

Валя бросился к нему навстречу, в коридоре начал было спрашивать:

— Ты не знаешь, что…

Вовка, не говоря ни слова, отпихнул его в сторону локтем так, что Валя ударился спиной о стенку, прошел в угол, где стояли новенькие Валины лыжи, расшвырял в стороны стоявшие там тазы и лоханки, которые отчаянно загромыхали, взял лыжи и ушел, оставив дверь на лестничную площадку распахнутой настежь.

Валя постоял немного у двери на сквозняке.

Дом стоял, погруженный в темноту, даже на лестничных площадках уже погасили неяркие лампочки. Распахнутая в темноту дверь была похожа на вход в черную пещеру.

Вале стало не по себе, он захлопнул дверь. Заглянул к Пустовойтовым.

Василек сидел в уголке дивана, подперев ладошкой щеку. Валя присел рядом, но Василек совсем по-вовкиному отпихнул его локтем. Валя отодвинулся в другой угол дивана…

Густая темнота за оконными стеклами стала постепенно светлеть.

Когда рассвело, пришла мать.

Пришла она уставшая, бледная, вокруг глаз синие круги.

Развязывая платок, глухо, в воротник пальто сказала:

— Нашли…

* * *

После метели вдруг к концу первой половины дня заявила о себе весна.

Заявила робко, жалась пока поближе к теплу — к крылечкам, над которыми задымился жиденький влажный пар, и к железным крышам, с которых потихоньку начали сползать холодные капельки.

Сначала они полегоньку зашлепали по выросшим за ночь сугробам, потом забарабанили сильнее.

Но сугробы все еще стояли неприступные, крепкие, и ледяные папоротники на оконных стеклах таять пока не собирались.

И Валя, бродя по улочкам и крошечным площадям тихого больничного городка, напрасно пытался разглядеть сквозь заросли этих папоротников, что делается в больничных палатах.

Сюда, в больничный городок на окраине города, куда привезли Вальку, Валя приехал, как только узнал, что вчера произошло.

Он не знал, в какой палате находится Валька, не знал даже, в какой из этих белых больничных корпусов ее привезли.

Он бродил по улочкам больничного городка, заглядывал в окна и боялся спросить о ней у какой-нибудь из аккуратных строгих медсестер, появлявшихся иногда на больничных чистеньких улицах.

Если он заговорит с ними о Вальке, то они непременно будут расспрашивать его о том, кем он приходится Вальке, и уж обязательно догадаются, что он — тот самый человек, из-за которого Валька сюда попала…

Валя ни минуты не сомневался в том, что сегодня в этом больничном чистеньком городке все говорят и думают лишь о девочке, которую сегодня ночью нашли на Зеленом острове и привезли к ним сюда с отмороженными ногами…

И эти двое в белых халатах, что разговаривают сейчас вон за той стеклянной дверью, непременно говорят о ней!

Валя тихонечко приоткрыл тяжелую дверь с десятком граненых квадратиков на створках и, затаив дыхание, прислушался.

Высокий полный старик говорил светловолосой девушке в белом халатике:

— Придется все-таки ампутировать…

У Вали перед глазами вспыхнули черные искры.

Он выпустил дверную ручку, дверь захлопнулась с грохотом, заглушив отчаянный Валин крик:

— Не надо!

* * *

…Валя шагал вдоль трамвайной линии, глядя себе под ноги.

Кажется, домой можно было доехать на трамвае. Да, сюда, в больничный городок, он ехал на трамвае через весь город. Кажется, это очень далеко…

Но не все ли равно ему теперь — пешком или на трамвае, далеко или близко…

Вот лечь сейчас на рельсы, чтобы ему отрезало ноги. Может, Вальке тогда легче будет, если за компанию…

Ведь не побоялась же Валька прыгнуть следом за ним в овраг. Просто так… Чтобы Вале было не так страшно.

Дома Валентина Васильевна, увидев его, поднесла руки к сердцу и коротко вздохнула. Как гора с плеч свалилась! Вернулся! Изнервничалась совсем, хотела уже бежать разыскивать.

А тут еще у Пустовойтовых дома настоящее столпотворение. Евдокия Андреевна с утра в больнице, у дочери, а Сергей Иванович бушует…

Сергей Иванович стоял на середине кухни с толстым ремнем в руке, а у плиты Вовка, жалко пригнув плечи, чистил картошку. Димка с веником в руках метался по коридору — сметал паутину.

Даже Василек, которого отец сегодня в первый раз за четыре года назвал не Васильком, а просто Васькой, деловито пыхтя, ползал под стульями и столиками — собирал в кучку свои разбросанные игрушки.

Валя прошел мимо Сергея Ивановича, невольно втянув голову в плечи: вдруг ударит.

Но Сергей Иванович лишь посмотрел на него.

Лучше бы уж ударил.

Евдокия Андреевна пришла к вечеру. Она остановилась на пороге и сказала тихо:

— Говорят, отлечат…

Опустилась на стул и всхлипнула.

Весенние дни

Староста Трехина ходила по коридору и тихонько, очень жалобно пошмыгивала носом.

Одни говорили, что старосту вызвали на заседание педагогического совета и там как следует проработали. Другие утверждали, что на заседание педсовета ее никто не вызывал, а попала она туда совершенно случайно. Решив подслушать, как на педсовете будут ругать Ирину Осиповну, забралась она в шкаф, что стоит в учительской, а шкаф в самый разгар заседания открылся. Вот староста и вывалилась оттуда прямо под ноги директору.

Так или иначе это было, никто толком не знал, но все знали точно, что у старосты неприятности.

Не зря же ходила она на переменах по коридору, пошмыгивая носом, и подозрительно прятала глаза. Дали, наверно, ей на педсовете жару!..

Но неприятности у Трехиной начались еще задолго до педагогического совета.

Начались они еще в тот самый день, когда в седьмом «Г» впервые узнали, что Валька Пустовойтова лежит в больнице с воспалением легких и отмороженными ногами.

В классе вдруг все зашептались, заволновались. Стали собирать деньги и отправлять к Вальке делегатов с коробками печенья и кулечками конфет.

Заговорили о том, что Валька за время болезни, наверно, сильно отстанет от класса и, как только она выпишется из больницы, ей нужно будет срочно помочь — подтянуть по всем предметам.

Старую, неуклюжую и неудобную Валькину парту ребята утащили на чердак и на ее место поставили новую.

* * *

Но Валька в седьмой «Г» больше не пришла…

Из больницы Вальку выписали после весенних каникул.

Шел апрель. Запоздавшая немного весна теперь спешила, торопилась изо всех сил, вдребезги раскалывала ледяные лужи, расправлялась с сугробами, подобралась к волжскому льду.

За Валькой в больницу поехал Сергей Иванович на такси.

Валя с самого утра топтался у ворот дома и вздрагивал при каждом гудке автомашины.

За все время ему удалось попасть к Вальке в больницу лишь один раз.

Он принес ей коробочку конфет, купленную за счет сэкономленных различными способами денег, и, приковавшись взглядом к коричневой полоске на сером больничном одеяле, которым была покрыта Валька, глухо сказал:

— Если с тобой что случится, если что сделают… я возьму и под трамвай лягу. Пусть и мне ноги отрежет.

Валька ответила ему одним словом, повторив его трижды, как заклятие:

— Дурак, дурак, дурак…

Когда серая «победа» с шахматными полосками на боках подъехала к дому и остановилась. Валя бросился к ней и быстро распахнул дверцу.

— Ну вот, — с усмешкой сказал Сергей Иванович, вылезая из машины, — и кавалер твой тут как тут, к твоим услугам…

Валя выпустил дверцу из рук, дверца захлопнулась.

Валька открыла ее сама, вышла из машины и повернулась лицом к отцу, слегка наклонив голову — так становятся против ветра.

— Ну-ну, — смущенно сказал отец и озадаченно потер ладонью подбородок.

Непонятно ему было, то ли дочь повзрослела, то ли ее характер показался другой своей стороной.

Вот сейчас, когда ехали в автомашине по городу, Валька, глядя на залитые солнцем улицы, на весеннюю воробьиную суету, на прохожих, всю дорогу молчала. Молчала и о чем-то думала.

Никогда раньше маленькая, беспечная и веселая «золотая серединка» ни над чем так долго не задумывалась.

* * *

Как только в классе узнали, что Валька выписалась из больницы, к Пустовойтовым на квартиру нагрянули с учебниками и тетрадками Валя Сенин, Коля Чижаковский и председатель Ниночка.

Встретил их Сергей Иванович. Встретил, вежливо усадил на диван и сказал, что насчет Вальки вопрос уже решен и согласован с самим директором: Валька остается на второй год.

— Почему? — воскликнула Ниночка. — Мы ее вытянем! Мы ей поможем!..

— А, не нужно! — махнул рукой Сергей Иванович. — Не время сейчас. Кабы пораньше чуток. До болезни. А теперь у нее силенок-то не больно много: хворала сильно. Ей теперь прежде всего лечиться-поправляться надо. Мы с матерью да с директором вашим так и решили. Год пропал, ничего не поделаешь…

А на следующий день староста Трехина узнала очень неприятные для себя вещи.

Выяснилось, что она «черствая, сухая и вдобавок холодная, как лягушка». Ведь это она, староста, говорила, что от Вальки Пустовойтовой нужно обязательно отделаться — оставить на второй год. Вот теперь от Вальки отделались без особых хлопот. А что оказалось? Оказалось, что проморгали, не разглядели хорошего человека. Настоящего товарища…

Кроме того, в тот день выяснилось также, что старосту Трехину в классе не любят, потому-то зовут ее не Тоней, а Антониной.

Что педагог из нее никогда не выйдет, и что нет у нее никаких педагогических способностей.

И что седьмому «Г» нужен новый староста…

Все это высказала старосте Ниночка. Робкая, застенчивая Ниночка, которая всю жизнь слушалась Антонину Трехину и с пяти лет была объектом для ее педагогических опытов!

Трехина попробовала на нее прикрикнуть, но возле Ниночки вдруг встал Коля Чижаковский.

Он ничего не сказал, только встал возле Ниночки.

А рядом с Чижаковским вдруг появился Сенин.

Поправил на носу очки и посмотрел на старосту.

Тоже ничего не сказал, лишь поправил очки и посмотрел.

И староста теперь на переменах ходила в одиночестве по школьному коридору и очень несолидно и неавторитетно пошмыгивала носом.

* * *

Валя сидел на новенькой парте один.

Новая парта была удобнее и выше прежней. Если раньше Литочкины завиточки-хвостики закрывали Вале добрую половину классной доски, то теперь эти завиточки вместе с Литочкой передвинулись пониже, и Валя теперь не только доску, но и весь класс видел целиком.

Литочка, встречаясь случайно с Валей взглядом, глаз больше не прищуривала: не считала нужным.

Как-то раз на большой перемене Валя увидел Литочку в коридоре возле смуглого кудрявого паренька из восьмого класса.

Литочка держала паренька за кончик рукава и, прищурив глаза, говорила:

— Мне бы очень-очень-очень хотелось, Юрочка…

— Юрка! — крикнул кто-то с другого конца коридора. — Ты же не все реактивы приготовил, а сейчас звонок будет!

Юрка-Юрочка ринулся в конец коридора, к химическому кабинету, так и не дослушав Литочку.

Литочка тряхнула презрительно завиточками и пошла в класс.

Вместо розовой тетрадки, из которой Валя вырвал страницу, у нее была теперь голубая, и Марка уже переписала на первую страничку нового Литочкиного «альбома» стишок про летящего над спящей Литочкой ангела.

Дом, в котором живут Валя и Валька, стоит на самой окраине города, на одном из холмов, придвинувшихся к городу с востока.

В комнате у Сениных два окна.

Выглянешь в первое — увидишь и башенки консерватории, и универмаг. А выглянешь во второе — увидишь самое замечательное и чудесное. Увидишь Волгу.

Сейчас она разлилась, подобралась к набережной, и на месте затопленного ею Зеленого острова торчат из воды верхушки деревьев.

Когда вода сойдет, деревья долгое время простоят с двухцветной листвой: вершины потемневшие, огрубевшие от солнца и ветра, а нижние ветки, бывшие под водой, покрыты нежными, светлыми, чисто умытыми листочками.

Одна лишь Волга пока все еще дышала холодом, а все остальное: и весенняя влажная земля, и зеленеющая листва деревьев, и квартиры с настежь распахнутыми окнами, и сами люди — все насквозь пропиталось солнцем.

Валька сегодня в первый раз в этом году надела летнее платье — светло-голубое, с зелеными весенними листочками на подоле и на рукавчиках.

За время болезни Валька похудела, остренький подбородок ее еще больше заострился, и лицо еще больше стало похоже на треугольничек.

Сегодня вечером она уедет: ее отправляют в деревню на все лето.

Уезжать Вальке не хотелось. Утром она даже поплакала немножко. А сейчас грустно бродила по квартире с огромным куском пирога в руке, который ей надлежало съесть по строгому Вовкиному приказу.

И все время натыкалась на Валю в тех местах, где с ним можно было встретиться, — на кухне и в коридоре.

Валя смотрел на нее жалобными глазами, словно ждал, что она сейчас отломит и даст ему кусочек пирога.

Но каждый раз, когда Валька и в самом деле собиралась предложить ему попробовать пирога, жалобное выражение Валиных глаз сменялось на испуганное, и он быстро ретировался в свою комнату. Он никак не решался начать с Валькой разговор.

А поговорить нужно. Надо же сказать ей о том, что приходится ему сейчас пересматривать свое мнение о самом себе…

Это она, Валька, не ведая того, надоумила его это сделать.

А еще собирался Валя попросить Вальку, чтобы считала она его своим другом. Собирался-собирался, да так и не собрался — Валька пирог съела и куда-то ушла.

Валя подождал ее немного, не дождался и пошел разыскивать.

Вышел на улицу, завернул за угол дома. Зимой здесь, за домом, на крутом бугре, торчали из-под снега жалкие тоненькие прутики. А сейчас они зеленеют ярко и пышно.

Сирень!.. Только еще не распустилась. Маленькие беловатые бутончики похожи на крошечные ладошки, крепко сжатые в кулачки.

Веточек с бутончиками много-много. Можно нарвать целый букет. И поставить его в кухне на подоконнике.

Чтобы Валька увидела.

Валя сломал одну веточку, потянулся за другой, но вдруг кто-то налетел на него сзади и больно ударил кулаком по спине.

Валя быстро обернулся, но рассердиться не успел — Валька!

Валька вырвала у него из рук сорванную веточку.

— Не распустилась ведь еще, а ты рвешь!

Она отшвырнула веточку сирени далеко в сторону, повернулась и пошла к дому.

Ну вот! Поссорились!

Но Валька вдруг остановилась, обернулась и, прикрыв глаза от солнца ладонью, стала смотреть на Валю.

Ждет!

Тень от ладони падала на Валькино лицо, и нельзя было определить издали, здорово она сердится или нет. Валя, чтобы поскорее увидеть ее лицо, заспешил, заторопился.

Валька стояла и смотрела, как он, время от времени, поправляя на носу очки и тревожно всматриваясь в ее лицо, торопится к ней. И ей хотелось рассмеяться.

Но Валька не смеялась. И даже улыбку берегла.

Вот подойдет он поближе, тогда она и улыбнется…

 

Понравилась сказка? Оцените!
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд оцените статью
Загрузка...
Ваш отзыв

top