Иностранец Икрамов читать рассказ онлайн

Иностранец Икрамов

Эдик Икрамов не раз бывал в аэропорту, толкался среди пассажиров, торчал у касс, подолгу стоял и смотрел, как движется из багажного отделения широкая лента конвейера с тюками и чемоданами. Он знал в лицо многих летчиков и стюардесс, не раз помогал буфетчику подносить ящики с бутылками фруктовой воды. Его, наверно, принимали здесь за сына или родственника кого-то из работников аэропорта, никому даже в голову не приходило остановить его и спросить, что он тут делает. Он был здесь почти своим человеком и хорошо знал все ходы и выходы, и поэтому, наверное, с ним произошла эта странная и нелепая история…

Началось с того, что в аэропорт с ним увязался Мурат Султанов. Ничем особенным удивить приятеля Эдик не мог, но ему важно было показать, что он здесь свой человек, что его здесь знают и что, если он захочет, он может даже сесть в самолет. Да, именно так — сесть в самолет! По его словам, ему здесь все разрешалось, его знал даже водитель самоходной тележки, подвозивший пассажиров к самолету.

Короче говоря, Эдика подвела обычная мальчишеская слабость — хвастовство.

— Ты здесь постой, а мне надо помочь этим людям. Видишь, это иностранные туристы, надо им показать, как и что. Самолетов много, иди знай, в какой садиться!

Эдик кивнул проходившему мимо летчику, тот удивленно поднял брови, но всё же кивнул в ответ.

— Знакомый, — сказал Эдик. — Валерка Смирнов. Обещал меня взять в рейс. Ну ладно, некогда мне — ты подожди, вот посажу людей и вернусь.

И он затесался в группу иностранных туристов. Когда они вышли из зала аэропорта, Эдик вместе с ними направился к маленькому открытому автобусу и сел возле водителя.

Мурат не верил своим глазам. Он видел, как пассажиры сошли с автобуса, видел, как они стали подниматься по трапу в самолет, но как исчез в самолете Эдик, он так и не понял. Оказывается, его приятелю здесь действительно все дозволено. Мурат изнемогал от зависти и не мог дождаться, когда Эдик наконец выйдет из самолета, чтобы доказать ему свою преданность и заверить, что таких друзей, как он, Мурат, у него не было, нет и не будет. Это просто здорово, что у него есть такой всесильный друг, как Эдик Икрамов!

К самолету подъехала машина, зацепила трап и оттащила в сторону. Закрылась круглая дверца самолета, а Эдик почему-то не вышел. Мурат смотрел на самолет, вытаращив глаза, и не понимал, что происходит. Ему все еще казалось, что в последнюю минуту дверца откроется и Эдика высадят из самолета, и, может быть, чтобы снова не подгонять трап, спустят на веревке или сбросят, как кошку, — с Эдиком ничего не случится, падал и не с такой высоты. Но дверца не открылась, никто Эдика не сбросил. Самолет загудел, задрожали крылья, трава под ним зашевелилась, как живая, пропеллеры от быстрого вращения превратились в прозрачные круги. Взревев, самолет вырулил на бетонную взлетную дорожку и, постепенно набирая скорость, помчался к краю поля, отделился от земли и поплыл, полого поднимаясь в высоту…

С жалкой улыбкой бродил Мурат возле касс и стоек регистрации, думая, что Эдик проделал какой-то фокус и что сейчас он выйдет из какой-нибудь комнаты, которых было много здесь, подмигнет и расхохочется:

— Что, здорово я тебя разыграл?

Но постепенно Мурат понял: Эдика нет. Ведь он же улетел на самом деле! Неизвестно куда и зачем, но улетел. Доигрался! Что будет дальше, Мурат не мог представить. Может быть, летчик взял его с собою в рейс? Это было бы хорошо, но в это мало верилось. Ну а, может быть, этот хитрец незаметно отстал от пассажиров, тайком пробрался в город и сейчас преспокойно сидит себе дома, посмеиваясь над Муратом? Эх, простофиля, разве ты не знаешь Эдика и штучки, на которые он способен? Мурат влез в первый же автобус и вскоре поднимался на третий этаж дома, где жил Эдик. Минут пять он держал палец на кнопке звонка, пока из квартиры напротив не высунулась соседка.

— Тебе что надо? Не видишь, нет никого!

Теперь Мурату окончательно стало ясно, что Эдик улетел. Просто вот так — сел и улетел, потому что у него знакомых чуть не весь аэропорт, все с ним здороваются, как со своим человеком. Мурат позавидовал: с таким характером, с таким умением заводить знакомства нигде не пропадешь!

На всякий случай Мурат решил, что если его спросят об Эдике, он скажет, что ничего не знает и ничего не видел. В конце концов, какое ему дело до того, где пропадает Эдик, — он не нанимался следить за ним!

Теперь мы расскажем, что произошло с Эдиком, потому, что рассказ все-таки о нем, а не о Мурате. Не будем гадать, как и почему ему удалось пройти в самолет, главное, что он действительно там оказался и сам удивился, что его не задержали и не выставили, как зайца. В первые минуты он, конечно, растерялся и не знал, как себя вести, но, заметив, что никто не обращает на него внимания, принимая его за обыкновенного пассажира, понемногу успокоился. К тому же он рассудил, что если будет суетиться, озираясь по сторонам, как воришка, или, не дай бог, вздумает заплакать, то сразу выдаст себя — и тогда неизвестно вообще, что с ним сделают. О том, чтобы плакать, не могло быть речи, не таков был Эдик. Он взял себя в руки и с видом человека, который не раз летал в самолете, уселся на свободное место — оно оказалось рядом с толстым мужчиной в клетчатом пиджаке и кожаной шляпе с короткими полями. Это был японец, а может быть, кореец, впрочем, с таким же успехом он мог сойти за малайца или индонезийца, потому что для Эдика они были все на одно лицо. Он решил узнать об этом потом, а пока стал беззаботно рассматривать салон самолета. В таком комфортабельном самолете он никогда не летал, а если сказать правду, то и вообще в самолете оказался впервые. Некоторые из пассажиров расхаживали между рядами кресел, поэтому он подумал, что ничего не случится, если он тоже погуляет. Он встал и сразу же хотел пройти в кабину — наверно, там кто-нибудь из летчиков, которых он видел в аэропорту. Интересно посидеть с ними рядышком и посмотреть, как они управляют самолетом. По пути в кабину он, однако, задержался в комнатке, где находился буфет — стюардесса открывала бутылки с фруктовой водой и накладывала на поднос конфеты.

Эдик знал, что в самолете бесплатно раздают конфеты, и поспешил обратно. Он уселся в кресле, привязал себя ремнем и стал ждать. Женщина в длинном черном платье и красным кружочком на лбу и мужчина в белой чалме переговаривались на незнакомом языке. Они поглядывали на Эдика. Эдик исподтишка присматривался к ним — нет, ни о чем не догадываются. Приехали в нашу страну как туристы, чтобы посмотреть, как живут наши люди. Вот и на Эдика смотрят как на советского ребенка. Эдик стал им улыбаться. Они тоже стали улыбаться.

— О’кей, — сказал Эдик.

— О’кей, о’кей! — закивали иностранцы.

На этом разговор и кончился. К ним приближалась стюардесса. Она продвигалась между рядами и балансировала подносом, будто шла по канату. Она склонялась к одному ряду, потом к другому, и пассажиры, любуясь ею — очень красивая, приветливая и добрая девушка, — не стесняясь, брали конфеты. Эдик приподнялся и внимательно следил за подносом. Он прикидывал, не разберут ли конфеты, пока очередь дойдет до него. Но брали не больше двух-трех конфет, что показалось Эдику странным. Пока девушка приближалась, волнение его нарастало. Когда же она склонилась с подносом над их рядом, он так растерялся, что предоставил сперва взять конфеты своему толстому соседу. Но сосед, чудак, отказался. Тогда, набравшись храбрости, Эдик погрузил пальцы в конфеты, взял полную горсть, но, подумав, что взял, наверно, слишком много, чуточку пальцы разжал, а когда снова сжал их в кулак, всего только две конфетки между ними и застряли. Девушка проплыла дальше, и Эдик очень огорчился, что не взял больше. Сняв бумажку, он положил конфету в рот. Душистая, кисленькая, она оказалась такой вкусной; что он вместо того, чтобы сосать ее, неожиданно проглотил. Со второй конфетой он был осторожней — положил под язык, как таблетку. И она лежала там, будто он забыл о ней, только она сама напоминала о себе, потому что становилась все меньше и меньше. Эдик решил проверить, что от нее осталось — вытащил ее, тоненькую, прозрачную, как стеклышко, и показал соседу. Сосед одобрительно покивал головой. Он сам был когда-то мальчишкой и помнил, наверно, какое это счастье, когда конфета потихонечку тает во рту. Очень симпатичный попался сосед!

— Можно мне к окошку? — спросил Эдик, показывая на кресло, которое оставалось свободным.

— Ес, ес, — кивнул сосед и помог ему перебраться.

Надо сказать, что в первые минуты после посадки Эдик был настолько поглощен мыслью о том, чтобы его не разоблачили и не выставили вон, что он совершенно не заметил, как самолет поднялся с аэродрома и набрал высоту. Эти очень важные моменты в жизни каждого начинающего авиапассажира проскочили мимо его внимания. И вот теперь он решил наверстать упущенное. Внизу, совсем крохотные, расстилались сады, виноградники, пруды и арыки, а рядом, рукой подать, невесомые, покачивались сияющие на солнце облака. Страшно подумать, до чего же земля далеко внизу, и удивительно, что самолет не падает и они спокойно летят на такой высоте, не боясь за свою жизнь. Впрочем, это не совсем правда, что Эдик не боялся, — он поглядывал на вьющиеся змейками речки, на тонкие, как паутинка, шоссейные дороги, и сердце замирало от страха. Он знал, что ничего не случится, но все же невольно представлял, как падает с высоты — летит к земле, кувыркаясь, раскинув руки и ноги. И поэтому земля казалась ему чужой и неласковой, но зато близкими, родными были сейчас все, кто находился в самолете, — пассажиры, стюардессы и летчики, сидевшие в кабине и спокойно управлявшие самолетом.

Эдик засмотрелся на крыло — оно покачивалось и сверкало на солнце. Навстречу плыло облачко. То ли самолет поднялся, то ли облачко опустилось вниз, но оно поплыло под самолет, и Эдик увидел на нем скользящую тень и понял, что это от самолета. Он был так потрясен своим открытием, что не смог удержаться, повернулся к соседу и стал показывать в окошко, но облачко осталось далеко позади. Навстречу летели новые облака, похожие на диковинных птиц и рыб.

От долгого сидения на одном месте Эдик устал. Он осторожно пробрался в проход и стал прогуливаться по ковровой дорожке. Пассажиры дремали, разговаривали, читали журналы или просто так сидели, глядя перед собой. Из служебного помещения вышла стюардесса Таня — как она себя назвала, — объявила высоту, температуру воздуха, а потом повторила то же самое на английском языке. Эдик стоял перед ней, смотрел ей в рот и следил за тем, как она произносит английские слова. Теперь, когда он знал, о чем она скажет, он легко понимал английские слова, которые за лето, казалось, совсем уже забыл. Он, наверно, чем-то понравился Тане, потому что она погладила его по голове, и он, ободренный, увязался за нею в буфет. Там другая стюардесса раскладывала на подносе тарелочки с рисом и сосисками, а в чашки разливала бульон.

— Симпатичный мальчишка, — сказала Таня.

— Наверно, проголодался. Ишь как жадно смотрит. Можешь разносить…

Эдик бросился к своему месту, разбудил соседа и кивнул на Таню, которая вышла с подносом, уставленным едой. Сосед оживился, вытащил из чехла на спинке переднего сиденья гладкую дощечку и приладил ее на подлокотниках. Эдик соорудил такой же столик и с нетерпением стал смотреть на пассажиров впереди, которые уже приступили к еде. Наконец очередь дошла и до Эдика. Он вытащил из бульона крутое яйцо, бульон выпил сразу, отдельно съел яйцо и только потом съел хлеб. Сосиски с рисом он ел, запивая компотом.

Когда убрали подносы, он решил заняться иностранным языком. Сосед его все равно зря терял время, а у него можно было кое-чему поучиться. И, кстати, выяснить, кто же он — японец, малаец или индонезиец. Эдик повернулся к соседу, но тот уже похрапывал. Может, разбудить? Эдик как бы невзначай задел его, чтобы определить, крепко ли он спит. У соседа на миг блеснули в щелках черные глаза, но тут же снова закрылись. Совсем, бедняга, расклеился. Пускай уж тогда спит, а Эдик пока подышит свежим воздухом — после обеда это полезно. Он нажал на кнопку вентилятора, однако вместо свежего воздуха появилась Таня.

— Что вам угодно? — спросила она на английском языке, обратившись к толстяку, который только что проснулся.

Толстяк пожал плечами и удивился, потому что он не собирался ее вызывать, и тогда то же самое на английском языке она спросила Эдика, и, хотя Эдик понял, о чем его спросили, но все же ответить ей по-английски не решился и сказал на вполне правильном русском языке:

— Можно еще конфет?

— О, пожалуйста! — удивилась Таня и принесла на подносе конфеты, и на этот раз Эдик, не стесняясь, взял полную горсть и засунул в рот сразу три конфеты — две за обе щеки, а третью под язык. Таня не уходила, смотрела на него и улыбалась. Эдик предложил конфету соседу, но тот отказался. Таня все не уходила и странно смотрела на Эдика. Она уже перестала улыбаться. Пассажиры оглядывались на них. И тогда Эдику показалось невежливым, что он просто так сидит, как чурбан, ни о чем не говорит. Быстро, одну за другой, он проглотил все три конфеты и спросил:

— А мы скоро прилетим?

— Куда? — спросила Таня.

— Как — куда? — смутился Эдик. — Домой.

— А где твой дом?

Эдик усмехнулся. Эту девушку он видел в аэропорту.

— Будто сами не знаете, — сказал Эдик, надеясь, что она узнает его.

Но она не узнавала его. Ей, наверно, показалось странным, что мальчик — единственный из иностранных туристов, который свободно говорит по-русски, в салоне, в другом конце самолета, была переводчица, сопровождавшая группу, она могла бы дать точную справку о пассажире, непонятным образом попавшем в самолет, но Таня захотела выяснить сама.

— Так все-таки откуда ты и чей? — спросила она.

— Я… ничей, — сказал Эдик, решив, что не стоит впутывать мать, за которую вдруг испугался — мало ей было неприятностей из-за него в школе и дома!

— Это ваш сын? — спросила Таня у толстяка, но он испугался, уронил журнал и, окончательно сконфузившись, пробормотал в ответ что-то невнятное. Из другого ряда взволнованно заговорила женщина с красным пятнышком на лбу, и тут все оживленно зашумели. Таня покрылась густым румянцем и решительно взяла Эдика за руку.

— А ну-ка пойдем!

И повели через буфетную комнату к летчикам, и один из них, плотный, усатый, сидевший перед пультом управления, — Эдик сразу узнал его, это был самый пожилой летчик в аэропорту, — снял с себя наушники.

— Иностранец? — удивился пилот, выслушав Таню. — Ты как сюда попал?

Эдик рассказал, как он попал в самолет. А что, собственно, рассказывать? Рассказывать было нечего — решил показать иностранцам, как пройти к самолету, поднялся вместе со всеми, хотел посмотреть, как рассядутся и тут же уйти, но опоздал — вход уже закрыли, мотор заработал. Самолет останавливать, что ли? И еще сказал, что знает летчика — вот только не помнит имя-отчество, а фамилия — Романюк.

— Значит, знакомые?

Романюк передал управление второму пилоту, расспросил Эдика, кто он и откуда, как зовут его маму, записал все это на бумажку и передал ее радисту.

— Ах ты иностранец! — посмеялся летчик и выставил Эдика из кабины. — Приятель нашелся! За месяц уже третьего зайца ловим.

Эдик вернулся на свое место, и пассажиры сочувственно поглядывали на него, оживленно переговариваясь, а один из них, в чалме, немного говоривший по-русски, хлопал его по плечу и спрашивал:

— Как это по-русски? Заяц, да?

* * *

Галия Икрамова пришла домой часам к восьми. Ее удивило, что обед, приготовленный для сына, стоял на кухне нетронутым, но она так устала, что не захотела ни с чем думать. Пропадает у кого-то из друзей, решила она. Отдохнув, она занялась домашними делами, а затем села за свой книги — она работала научным сотрудником в Институте переливания крови. Но работа в голову не шла, хотя она и старалась себя успокоить: «Что могло случиться? Разве не бывало раньше, что он приходил и позже?» Во дворе еще слышны были ребячьи голоса, мальчишки играли в футбол и вертелись на карусели, установленной после землетрясения.

Галия оделась и вышла во двор. На ее вопрос об Эдике все пожимали плечами.

— А давно он был здесь?

Кто-то сказал, что он недавно был здесь, но его перебили, все заспорили, зашумели, а потом признались, что видели Эдика только утром — ушел куда-то с Муратом. Мурата Галия знала. Задыхаясь, поднялась она на четвертый этаж нового пятиэтажного дома. Двери открыл Мурат — он смутился, опустил глаза и отступил, пропуская ее.

— Где Эдик?

Выслушав его сбивчивый рассказ до конца, Галия стояла, не в силах шевельнуться. Глаза ее, в темных кругах, бессмысленно смотрели, ничего не видя перед собой. Мать Мурата дала ей лекарства. Придя в себя, Галия поехала в аэропорт, но там ничего не знали, и пока выясняли, она сидела в милицейской комнате. Сержант Халик, ее дальний родственник, принес из буфета бутылку нарзана, угощал ее, курил, пощипывал усики и успокаивал:

— Э, дорогая, не беспокойся. Не он первый, не он последний… Тут не такое бывает. Что с ним случится? Полетает, полетает, обратно привезут. Ты скажи лучше, как Юсуп поживает? Много ему осталось сидеть?

Галия заплакала. Муж ее сидел в тюрьме. Четыре года она одна, это сплошной кошмар, не знает, как протянет еще год, что ему осталось сидеть. А сын совсем отбился от рук, не дай бог попадет в дурную компанию.

Халик вышел ненадолго и вскоре вернулся.

— Ну, можешь идти спать. Ссадили твое сокровище, с ближайшим попутным самолетом доставят обратно. Иди и отдыхай. Все остальное я беру на себя. Будь спокойна, приведу его домой и тогда, ты уж прости, устрою ему хорошую баню.

— Я тебе так благодарна, Халик! — воскликнула Галия, прижимая руки к груди. — Ему так не хватает мужской руки.

— Я знаю, как это делается — слава богу, своих четверо. У тебя дома найдется хороший ремень?

Халику удалось даже рассмешить Галию. Он посадил ее в такси и постоял в задумчивости, пока машина не скрылась за углом.

На следующий день Галия позвонила с утра в институт и попросила разрешения остаться дома. Она боялась, что Эдика привезут без нее. Она то и дело подбегала к окну и даже боялась спуститься в магазин: а вдруг его привезут как раз в тот момент, когда она выйдет? Каждые полчаса она звонила в аэропорт, но самолета все не было.

Вечером тоже ничего нового она не узнала. Сменивший Халика сержант Мухамедов ничего толком объяснить не мог. К ночи Галия слегла. От нее не отходила соседка, жившая напротив, тетушка Раиса.

— Э, милая, нельзя так распускаться. Думаешь, это просто — найти? А потом, от твоего хулигана можно ожидать что угодно — его поведут, а он возьмет и убежит. Все ему мало приключений. Где уж тебе, бедной, управиться с ним! За Юсупом не могла уследить, мальчика не смогла сберечь. Несчастная ты…

Успокоила, называется.

* * *

Из самолета Эдика провожали почти торжественно. Пассажиры ему сочувствовали. Проститься с ним вышли даже штурман, радист и второй пилот. Эдик держался именинником — он улыбался. Одна Таня сурово смотрела на него — не могла простить себе своей оплошности. Когда к самолету подкатили трап, она повела его, крепко держа за руку и за всю дорогу не проронила ни слова. Войдя в милицейскую комнату, она чуть не швырнула его к столу.

— Забирайте!

— Икрамов? Иностранец Икрамов? — обрадовался дежурный лейтенант. — А ну-ка, дайте посмотреть на него!

Встретили Эдика, как дорогого гостя, накормили, принесли журналы с картинками, чтобы не скучал, а к вечеру уложили спать на диване. Самолеты из-за непогоды не приходили, и отправить его можно было только на следующий день. Эдик лежал допоздна, слушал, как лейтенант разговаривает по телефону, но заснуть не мог. Его беспокоило, что лейтенант как-то странно посматривает на него. Когда лейтенант вышел из комнаты и долго не возвращался, Эдика охватила тоска. Почему лейтенант так посматривал на него? Может быть, он уже знает, где находится его отец? Не собирается ли он отправить Эдика туда же? И Эдик решил удрать.

В аэропорту было светло от огней. Подъезжали машины и автобусы. Эдик потолкался среди пассажиров и сел в автобус. Автобус был без кондуктора, он занял место возле кассы и с готовностью бросал туда передаваемые пассажирами деньги и отрывал билеты. На конечной остановке у железнодорожного вокзала все вышли. Эдик сошел вместе со всеми и растворился в толпе.

Подходили поезда. Эдик побродил по перрону, потом прошел в зал ожидания и сел рядом с колхозником, который ел хлеб с колбасой. Эдик вытащил конфету и стал сосать, а сам глядел на колбасу, на то, как двигались усы и щеки колхозника. Затем растянулся на скамейке и задремал.

Когда Эдик проснулся, то не сразу понял, где находится. Время было полночное — весь зал спал. Похрапывая, спал колхозник, положив под голову кулак. У его изголовья лежал кулек с едой. Не вставая, Эдик сдвинул кулек ногой, сдвинул как бы невзначай. Газета зашуршала, колхозник пошевелился во сне, но не проснулся.

Хлеб и колбасу Эдик ел на безлюдном перроне. Мимо ходили редкие пассажиры, работники вокзала. Эдик сошел с перрона и направился к товарному составу, стоявшему на запасных путях. Он хотел нырнуть под вагон, чтобы выйти на другую сторону, но увидел рабочего, идущего от паровоза. Он влез на подножку, но и на другой стороне мелькнул фонарь — шел кондуктор. И тогда Эдик спрятался в вагоне. Мимо проплыли фонари в темноте. Чувствуя себя в безопасности, прислушиваясь к лязгу ключей о буксы и колеса, он улегся на полу, натянул на голову ворот шерстяной безрукавки и уже сквозь сон слышал, как лязгнуло сцепление, дернулся состав и медленно покатили вагоны, постукивая на стыках…

* * *

Три дня, как на службу, Галия ходила в аэропорт, городскую милицию, на центральный телеграф. Сын ее бесследно исчез. Фотокарточку Эдика, переснятую и размноженную, разослали по многим городам — объявили розыск по всей стране.

* * *

На двенадцатый день после злополучного исчезновения — иностранца Икрамова, патлатого, грязного, исхудавшего, нашли спящим под базарным прилавком. Сторож вспомнил, что уже несколько дней подряд видел этого паренька шныряющим перед рядами. Он позвонил в милицию, и вскоре оттуда приехали на мотоцикле и доставили беглеца в отделение.

— Икрамов? Иностранец? — воскликнул капитан, взглянув на фотокарточку. — Ну-ну, приятно познакомиться!

На следующий день его привезли в детский дом и провели в канцелярию, где за столом сидел очкастый круглолицый человек и тонким голосом кричал в телефонную трубку. Дверь то и дело распахивалась, влезали любопытные ребячьи носы — мальчишки с косыми челочками, девочки в белых блузках и галстуках, все очень похожие друг на друга. Очкастый махал на них рукой, прося тишины. Но это на них не действовало, один за другим они прошли в канцелярию и обступили его, нетерпеливо глядя в рот. Эдик втянул голову в плечи и старался казаться меньше, чтобы не обращать на себя внимания.

Ребята слушали очкастого, видимо понимая, о чем идет разговор, потому что то и дело кричали:

— Мы уже были там!

— Не хотим больше!

Зажав трубку рукой, очкастый тихо спросил:

— А в лес поедете?

— Даешь!

— Поедем! — закричали мальчишки.

— А нас возьмут? — запищали девочки…

И тогда очкастый, приблизив трубку, сказал:

— В совхоз поедут старшие, а в лес двадцать человек.

Поднялся галдеж. Один кричал одно, другой другое, и никто не оглядывался на новенького детдомовца. Когда ребята с шумом повалили из канцелярии, Николай Васильевич пошел было за ними, но остановился перед Эдиком.

— А ты что здесь? Постой, постой! — Открыв ящик, он перелистал папку. — Икрамов? Из Ташкента? Мать знает? Сейчас дадим телеграмму, что жив и здоров. Есть хочешь?

— Не, — пробурчал Эдик. — Уже ел.

— Тогда иди погуляй. — Николай Васильевич открыл дверь и спросил у женщины, сидевшей за машинкой: — Где Вениамин Владимирович?

— В мастерских.

— Вернется, скажите, чтобы забрал к себе новенького. Нет, лучше сам пойди в мастерские, поищи Вениамина Владимировича и скажи, что тебя определили в третий интернат.

Николай Васильевич спрятал папку в ящик стола и, подозрительно блеснув очками, спросил:

— Будешь бегать?

Эдик молчал, насупившись. Хотя не сказал ничего, все равно было ясно — убегу!

— Ну, бегай, бегай, держать не будем. Иди сперва поешь, а потом решай. — Николай Васильевич взглянул на часы. — С вокзала поезд уходит в семнадцать, через полчаса другой. Одним из них можешь уехать.

Директор ушел, оставив Эдика одного. За стеной мирно стучала машинка. В углу, за письменным столом, лежали свернутые трубкой стенгазеты, на стене, во всю ширь ее, размахнулась фотопанорама уральского города, с многоэтажными домами и заводскими трубами. На столе и подоконниках валялись книги, блокноты, карандаши, в пепельнице лежала денежная мелочь. Эдик ожидал встретить в детском доме все, что угодно, только не это. Доставленный сюда силой, он, оказывается, никому не был нужен, и теперь сидел в канцелярии, всеми забытый. Дважды открывалась дверь — заглядывала одна и та же девочка с тощей косичкой.

— Николая Васильевича нет?

Заглянув в третий раз, она бросилась в угол, нашла там чистый лист для стенгазеты и вылетела из канцелярии. Все так же равнодушно стучала машинка. Эдик встал, выгреб из пепельницы деньги, выглянул из-за дверей и прошел по гулкому пустынному вестибюлю. На стенах висели фотографии: ребята у автобуса на фоне белого красивого дома, клумбы и фонтаны; ребята на морском пляже, в кипарисовой аллее; ребята на Красной площади, у Мавзолея; взбираются по скалам, обвязавшись канатом; в лодках с парусами. Эдик смотрел и не понимал, откуда и зачем попали сюда эти фотографии и какое все это имеет отношение к детскому дому. «Ерунда», — подумал он, подтянул штаны и вышел во двор. Он презрительно оглядел огромную территорию детдома — четырехэтажные дома, асфальтовые дорожки, старое здание монастыря с березками на крыше, газоны с цветами, фруктовые деревья. У автобуса суетились мальчишки, передавая в двери и окна ящики, мешки, телогрейки, топоры. За рулем сидел шофер в кепочке набекрень. Очень подозрительный шофер, какой-то ненастоящий, наверно, из воспитанников. На спортивной площадке, огороженной проволочной сеткой, играли сразу в футбол и баскетбол. Малыши из брандспойта поливали клумбы и деревья. И никому не было дела до новичка.

Словно бы прогуливаясь, лениво оглядываясь, Эдик побрел к воротам и вышел на улицу. Если пройти к остановке и сесть в первый попавшийся трамвай — ищи свищи его тогда! Две недели странствий, вокзалы, рынки, милицейские отделения, овраги, подъезды домов дали ему опыт и кое-какую сноровку. Он знал, что летом не пропадет, ему совсем не хотелось осесть в детском доме после родного Ташкента. Ноздри его затрепетали от чувства свободы. Он подтянул поясок и пошел было к трамваю, но остановился в предчувствии голода — сейчас еще не очень, но дело шло к вечеру, базары и столовые закрываются, поживиться будет негде.

В столовой — просторной, низкой и светлой, заставленной голубыми столиками и стульями на дюралевых ножках, было почти пусто. Он потоптался у порога, не зная, куда податься, пока девочка, стоявшая на выдаче, не заметила его.

— Не обедал? Иди, а то скоро закроем.

Эдик подошел к выдаче и увидел в глубине плиту, огромные котлы, двух женщин и нескольких ребят в белых халатах. Они мыли посуду и заливали воду в баки. Девочка налила в тарелку густых щей, в другую положила пшенной каши с тушенкой и огурец.

— Компот кончился, — сказала она. — Не будешь опаздывать.

Эдик наедался впрок. Поев, сгреб с тарелки хлеб и рассовал по карманам, а когда встал, перед глазами его, потускневшими от сытости, выросла девочка.

— Ты что? — Она покрутила пальцем около лба. — Обалдуй Обалдуевич? Плюшкин?

Эдик молча выгреб из карманов хлеб и вышел из столовой.

Ночевал он на вокзале, забившись под сиденье. В полночь проснулся, бродил по путям, подходил к вагонам, но сесть не решался. Что-то удерживало его здесь, хотя сам не знал еще что. А рано утром, стащив в комнате матери и ребенка пакет с остатками чьей-то еды, пошел бродить по городу и застрял в парке над озером — там и провел почти весь день.

Приходили детдомовцы, но никто не знал его в лицо. Они гуляли без старших, купались сколько хотели, вели себя, как свободные, никому не подвластные люди, влезали на вышку и красиво — ласточкой, рыбкой и солдатиком — прыгали в воду. От одного парня он не мог оторваться — тело его было разрисовано якорями, кораблями, пронзенными сердцами, а поперек груди, наискосок, витыми буквами красовалась надпись: «Нет в жизни счастья». Паренек сверкал белозубой улыбкой, изображая своим видом самое полное, какое только мыслимо на свете, счастье. Правда, иногда прохожие раздражали его своим назойливым любопытством, тогда он вызывающе щурился и коротко бросал:

— А ну катись!

И прохожие катились, а новые прохожие опять останавливались, особенно любопытствовали ребята. На берегу и в воде крутилась непрерывная карусель. Эдик лежал, подложив под локоть изрядно затрепанную безрукавку, смотрел на мускулистые загорелые тела ребят, грелся на солнышке и мечтательно вздыхал. На другом берегу высился старый пятиглавый собор, облака отражались в воде, вдали тянулась сизая щеточка леса. Красота, как на картине. Эдик жмурился от удовольствия — вот так бы всегда. Здесь было голубое небо, синие леса, ласковое солнце и много воды — столько воды он не видел в своей жизни. Он не хотел признаваться себе, но ему никуда не хотелось отсюда удирать.

Вечером Эдик вернулся в детдом, без стука открыл двери. Николай Васильевич рассматривал с ребятами стенгазету. Он поднял глаза, нахмурился, вспоминая что-то, поправил очки на переносице.

— А, это ты? Ну, садись, садись…

И опять уткнулся в стенгазету. Ребята обсуждали заметки и смеялись, а Эдик сидел на диване, невзрачный, забытый, чувствуя себя чужим и жалким среди бойких, горластых ребят, перекрывающих своими басами тонкий голос директора. Потом перед Эдиком появился мужчина в галифе и сапогах, в гимнастерке, туго натянутой на крутых плечах, и смотрел на него внимательными глазами, словно не мог определить, к какому виду животных принадлежит этот нестриженый, в зеленой рваной безрукавке, похожий на кузнечика, субъект.

— Ты что ж, иностранец?

— Вениамин Владимирович, к себе возьмете… — Николай Васильевич осмотрел Эдика. — Поскольку он еще не отбегался, пока возьмите временно, в списки не вносите. Баня сегодня топится? Нет? Тогда дайте все, что положено, пусть кто-нибудь из старших сходит с ним на озеро.

Уже в полночь, когда гул в палатах улегся, а Эдик уже засыпал, кто-то рядом зашептал:

— Где у вас новенький? Этот, что ли?

— А что такое? — раздался хриплый голос со сна.

— В канцелярию его. Эй, вставай!

Эдик шел в кромешной тьме, сквозь шум дождя, сквозь черные гущи деревьев, и мрак, черный, густой, был еще гуще и чернее от того, что сверкало электрическими огнями здание, где была канцелярия. Сторож, разбудивший его, прошлепал через вестибюль в канцелярию и схватил трубку.

— Алло! Сичас. Привел.

Он подул в трубку и передал Эдику, и тот, ничего еще не соображая, услышал вдруг близкий голос матери.

— Эдик? Эдинька, сыночек мой!.. Что ж ты наделал?..

Эдик услышал всхлипывание, затем наступило молчание, наконец мать, как видно, успокоилась и сказала, что скоро приедет к нему и что, если ему понравится, он может тут остаться.

Глазки сторожа сияли хитро. Он был татарин. Ночью одному скучно, и он обрадовался, что может поговорить с Эдиком на родном языке. Языки разные, конечно, но все же понять друг друга можно.

— Ай ма! Ай ва! — удивлялся Ахмет. — Зачим бегать! Что карошиво?

Перед тем как уйти, Эдик выгреб из кармана мелочь и положил в пепельницу. Он не сразу пошел в интернат, а долго еще стоял в вестибюле перед фотовыставкой, рассматривая веселые лица ребят, деревья, озера, горы и дороги. И подумалось вдруг, что если здесь остаться, то, наверно, тоже можно повидать свет, и совсем не обязательно бегать. Наверно, это не самый лучший способ повидать свет…

На дворе все еще шумел дождь, но прежней силы в нем уже не было. Должно быть, к утру он совсем выдохнется, и день завтра, как и сегодня, будет полон тепла и солнечного света. Эдик снял новенькие рубашку и брюки, влажные от дождя, растянул их на спинке кровати и нырнул под одеяло…

 

Понравилась сказка? Оцените!
1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд оцените статью
Загрузка...
Ваш отзыв

top